Владимир Марфин – Майра (страница 2)

–А я Бригитта. Комендант или кастелянша, как вам будет удобнее.

–А по отчеству?

–Густавовна. Только все зовут просто… и мне это приятно. Но если вы пожелаете…

–Нет, зачем же, зачем же? Бригитта так Бригитта! А для вас я тогда Валерий… Но… ещё один вопрос. Если это не секрет… кто та девушка, что читает у вас в комнате? Я её не испугал? Она так от меня шарахнулась!

–Не волнуйтесь, не испугали. Её трудно напугать. Это Майра. Моя племянница. Живёт летом у меня, отдыхает от университета. Ну и в чём-то помогает…

–А-а, значит, студентка?

–Студентка. Филолог, – улыбнулась Бригитта. – И немного поэтесса. Тоже пишет стихи.

–И уже публикуется?

–Нет. Хотя ей предлагали. Говорит: всё очень плохо и не достойно печати.

–Скажите, пожалуйста, – изумился я, помня, как сам, выведя первые строки, стремился немедленно представить их миру, и как многие начинающие яростно рвутся на страницы газет и журналов. – А нельзя ли что-то её почитать? Только втайне от неё, чтоб она о том не знала?

–А зачем это вам? – удивилась хозяйка. – Там ведь всё по-латышски, а вы языка не знаете.

–Но я всё же переводчик, – нескромно напомнил я.– И на русский переложил немало ваших поэтов. Так что можно бы и Майру обнародовать, представить… познакомить с большой читающей публикой.

Я почувствовал, что говорю что-то не то и не так, и мой неприкрытый интерес к поразившей меня девушке может быть истолкован превратно и предвзято. Однако Бригитта ничуть не удивилась.

–Вы действительно как все, – улыбнулась она. – Уже столько поэтов предлагали ей помочь, и сейчас у нас живёт с семьёй писатель из Суздаля…

Павел Артамонов. Так он Майру допёк…

–Па-а-аша? – возбуждённо воскликнул я.– Ту-ут? У вас?

–Да. Вы его знаете?

–Ну, ещё бы. Сокурсник по Литинституту! Так что? Этот многостаночник тоже ей предлагал?

–Многократно… Но Майра лишь смеётся и отнекивается. Однако, кто знает, может, вам повезёт? Попробуйте поговорить с ней. А сейчас я пойду…

Положив ключ на стол, Бригитта чопорно кивнула и торопливо удалилась.

Оставшись один, я неспешно огляделся. Апартаменты мои состояли из двух комнат, одна из которых являлась кабинетом, так как в ней находился большой письменный стол, рабочее кресло и широкий диван, а вторая была, вероятно, спальней с деревянной кроватью и роскошной софой, на которой вполне могли уместиться трое взрослых. Дополняли меблировку обеденный стол с четырьмя обыкновенными "конторскими" стульями, трёхстворчатый платяной шкаф и несколько картин, написанных местным художником разностильно, но, однако, весьма прилично.

Наскоро разложив вещи, я принял душ, надел джинсы и тенниску, схватил тёмные очки и, не теряя времени, выскочил из номера. В коридоре и на лестнице никто мне не встретился. Время было предобеденное, и скорей всего народ, как и принято на курортах, находился на пляже. Спустившись в холл, я задержался, надеясь увидеть Майру, но их комната была закрыта, а стучаться под надуманным предлогом мне не хотелось.

Тройка чёрных котят по-прежнему шалила под окнами. Их задорные глазёнки уставились на меня, и сами они замерли в тревожной неподвижности, вновь готовые в любой момент сорваться и исчезнуть в густых пахучих зарослях. Однако я сделал вид, что не обращаю на них внимания, и осторожно проследовал мимо. Оглянувшись на повороте, я заметил, что шторка на окне комендантской колыхнулась и там мелькнуло чьё-то тут же скрывшееся лицо.

Между тем пляж был полон. Солнце жарило по – южному. И повсюду, куда ни обращался взор, он натыкался на полуобнажённые тела, загорелые, розовые и совсем ещё белые, вроде моего, ни разу за всё лето так и не подставленного солнцу. Кто-то издали призывно махал мне рукой, кто-то что-то кричал, вероятно, приветствуя. И я тоже в ответ махал и раскланивался, ещё толком не зная, кого здесь встречу.

О присутствии Артамонова уже было известно, о других же я не ведал ни слухом, ни духом. И был приятно удивлён, когда, подойдя к одной из групп загорающих людей, обнаружил там всех своих знакомых. Тут были поэты, прозаики, драматург и один весьма солидный литературовед и критик, поддержавший в своё время плеяду пишущих и разгромивший впоследствии добрую половину из них. Фамилия громовержца была Волков. И по этому поводу не раз шутили, что сей "волк" поначалу привечает "барашков", усыпляя их бдительность, чтобы затем с наслаждением съесть. Меня, слава Богу, он обошёл своим вниманием, вероятно, я не представлял для него интереса, да и сейчас, бегло поздоровавшись, он изобразил равнодушие, продолжая с жаром объяснять одному из стихотворцев униполярную необратимость фонем в палиндроме.

Поэт, разморенный солнцем и пивом, пустые бутылки из-под которого валялись вокруг, слушал профессора в пол-уха. И поэтому мой приход воспринял как избавление от надоевшего схоласта, вдалбливающего в его затуманенные мозги совершенно недоступные и ненужные премудрости. Остальная пятёрка поддержала его, и "светило, оборванное на полуслове, недовольно поморщилось и опрокинулось на плед, прикрыв лицо панамой и игнорируя нас.

Разговор сразу же завязался о Москве. Я был свеженьким гостем, и все ждали новостей. Но я разочаровал их своим неведением, объяснив, что был занят огромным романом, и теперь с нетерпением сам жажду узнать, что творится в писательском союзе и в обществе.

Был июль девяностого. Ещё продолжал бездарно править Горбачев, и сепаратистские настроения смущали националистов, в том числе и латышей, мечтающих об избавлении от "невыносимого русского ига". Раскольничьи мечты высказывали и писатели, которым осточертело быть в связке с теми, кто духовно и нравственно был им чужд, и с кем их объединяло лишь членство в одном творческом союзе. Так или иначе, развод был неизбежен. "Лапотники" и "интеллектуалы" схлестнулись насмерть… Но пока все ещё были в одной упряжке, и хотя порой, демонстративно не замечали друг друга, тем не менее, ездили в одни и те же дома творчества, вынужденно соседствуя не только в комнатах, но и на пляжах, теннисных кортах, в бильярдных, библиотеках, и даже за обеденными столами.

Всё это не вызывало особого энтузиазма. Среди тех и других у меня были друзья, требующие и от меня "определения позиции". И мне стоило немалых трудов всякий раз доказывать, что дружба и идеология – понятия несовместимые.

Посидев недолго с честной компанией и узнав, кто из знаменитостей нынче обитает здесь, я решил прогуляться по взморью.

–Да куда тебя несёт? – зашумел поэт Листовский. – Нагуляешься ещё, наглядишься на всех! А сейчас раздевайся и ныряй лучше в море! Вода – точно коктебельская! Парное молоко!

–Да я плавки не надел, – слукавил я. И отряхнувшись от песка, направился вдоль берега.

Море безудержно манило к себе. Сотни купающихся барахтались в его водах. Волн, в привычном понимании, не наблюдалось, и лишь лёгкое колыхание почти застывшей поверхности говорило о том, что море живо. Далеко на горизонте над пучинными глубями вырисовывались силуэты стоящих на рейде кораблей. А весь юрмальский залив был одной длинной отмелью, и желающие поплавать должны были преодолевать расстояние едва ли не в сотню метров, чтобы добрести до приличной воды. Поэтому, взглянув на часы и помня об обеде, я вздохнул с сожалением и вслед за потянувшимися к Дому отдыхающими, направился в столовую.

Почти все столы в обоих просторных залах оказались занятыми, и меня посадили у самого выхода, чему я неподдельно обрадовался. Отсюда я мог видеть всех посетителей, и в течение получаса многоликое общество в одиночку и с семьями прошло передо мной. Лица знакомые и впервые увиденные чередой проплыли перед столиком, и я встретил среди них тех, кто был мне приятен, и иных, кому был неприятен я сам.

"Что поделаешь? Се ля жисть! И нечего её облаивать!"– любил частенько повторять один мой дружок, давно покинувший СССР и уже ставший «классиком» в далёком Израиле. И я, следуя этому мудрому совету, принимал нашу так называемую "vi» во всём её многообразии.

При выходе из столовой ко мне бросился Артамонов.

–Мужичок! Нам сказали, что ты с нами соседствуешь! – радостно закричал он, представляя меня своей жене и сыну. – Это друг мой Валерий! А это Зина и Славик. Так что всех вас прошу любить и жаловать. Я как чувствовал, что надо поселиться в коттедже. Мне ведь этот главный корпус дважды предлагали, а я… нет, не устраивает, хочу отдельно! Ну и выбил, в конце концов, тихий теремок. Правда, первый этаж, ну да что поделаешь. Зато вроде как на даче, а не в шумной гостинице. Под окошком цветочки, совсем как дома. Красота! И соседи спокойные. Две старушки с Украины, дед-писатель из Брянска, и ещё одна семья… вроде родственники пишущих. Да, ты видел девицу, что живёт у Бригитты? – покосившись на супругу, поинтересовался он. – Это черт знает что… нечто невероятное! Всё мужское население по ней сходит с ума! А уж сплетен, уж сплетен… каких только нет. Ты Листовского знаешь? Так он всерьёз утверждает, что Майра не женщина, а русалка! И ночами уходит к своим подругам в море! Ничего себе сюжетик?

–Фи! Какая ерунда, – усмехнувшись, поморщилась Зинаида. – Один сдуру что-то ляпнул, а другие повторяют. Этот самый Листовский постоянно под шафе, ну и Павлика к нему как магнитом тянет. Но вы не верьте им! Майра замечательная девушка. А мужчины хуже баб, болтают, что ни попадя. Им обидно, что она от них шарахается, как от чумных. Вот и Пашу моего решительно отшила. И он жутко переживает, не может прийти в себя. Как же так, любимец женщин, и вдруг такая осечка? – с очаровательной улыбкой закончила она.