Владимир Марфин – Когда страна бить прикажет… (страница 6)
– Для чего?
– Да подойди, не бойся. Не съем.
– Ну, подошла. – Скрестив руки на груди, Зинаида Сергеевна неохотно приблизилась к шефу. – Подошла, и что дальше?
– А вот что… Попалась! – привскочив со стула, воскликнул он, и ловко облапив её, усадил к себе на колени. – Ты меня полюби, а я – ве-ерный!
Зинаида Сергеевна сидела не шелохнувшись , ощущая сквозь платье возбуждённое тепло напряжённого мужского тела. Однако это её не взволновало, и Бергер, самец удачливый и наглый, удивлённо откинулся, заглядывая ей в глаза.
– Ты чего, словно мумия?
Она молча пожала плечами.
– Тогда целуй! Целуй покрепче!
– А зачем, это вам, Отто Францевич? У вас дети, жена… А я – женщина опасная, – усмехнулась она коротко и тонко, словно кошка на секунду выпустила свои острые точеные коготки. .
– Ну, не опаснее меня, – довольно засмеялся он, кладя влажную тяжёлую ладонь на её округлое и нежное тугое колено. – Ишь, какой товар! И зазря пропадает…
«Ах, циррозник проклятый», – с отвращением глядя на его пальцы, напоминающие барабанные палочки с круглыми, как стеклышки часов, ногтями, подумала Зинаида. И спокойно, с достоинством попросила, не поднимая глаз:
– Отпустите-ка меня, товарищ майор.
– Ну зачем же так официально? – не желая признавать поражения, снова засмеялся он. – Можно было б и поласковей.
– Увы! – Она жёстко посмотрела ему в глаза. – Комиссар Гладыш неуставные отношения весьма не поощряет. И обо всех попытках склонить меня к этому приказал докладывать ему.
– Гла-а-адыш, – оторопело пробормотал Бергер, сразу как-то темнея и меняясь в лице. Он поспешно убрал руки, позволяя ей встать, и сам тут же поднялся вслед за нею, беспокойно оглянувшись на дверь.
Зинаида Сергеевна небрежным жестом оправила платье и опять отошла к окну, незаметно и нервно обтирая о стену колено, за которое хватался Бергер.
– Гладыш, Гладыш, – с трудом скрывая раздражение, повторила она. – А вы разве не в курсе?
«Знает же ведь, гад, обо всём пронюхал, – зло подумала она. – И стучал, наверное, наверх, как и все остальные. Где же это видано, чтобы комиссар и подчиненная т а к «подружились»! Тут уж кодекс чекистской чести задет, и служебная этика, и общественная мораль… А поскольку руководство от доносов отмахнулось, то и все попритихли, прикусили языки. Но вот этот визит… этот странный, с подходцем… не иначе как очередная негласная проверка. Хочет вынюхать подробности, за что-то зацепиться… а копнуть поглубже трусит. Понимает, что Гладыш, если я доложу, по стене его размажет и следов не оставит…»
– Гм… – явно чувствуя себя не в своей тарелке, озабоченно поскрёб затылок Бергер. – Так о чём мы говорили? Что-то всё из головы вылетело.
«Ну, ещё бы!» – усмехнулась про себя Зинаида. И невинным, прямо-таки ангельским, голоском напомнила:
– Об отпуске, о премиальных…
«Вот и выдал ты себя, лихой «конспиратор»…»
– Ах, да, да, – Бергер заложил два пальца за ремень гимнастерки и разгладил собравшиеся гармошкой складочки. – Ну и, может, ещё какие проблемы имеются? Говори, пока я добрый.
– Да как сказать…
Зинаида Сергеевна представила своё возвращение домой и печально вздохнула. Несомненно, эта гидра Лаиса учинит ей скандал. Арасбей будет мстительно колотить сапожищами в дверь. А вся прочая шушера выть и требовать выселения её из квартиры с непременным преданием общественному суду. Дурачьё! Знали бы они, г д е она работает, так, небось, языки поотъели бы со страха. Хотя почему бы им и не узнать? Пригласить сослуживцев и навести порядок в этом душном паучьем гнезде.
– Дома у меня неприятности, – наконец, решившись выплеснуть наболевшее , вздохнула она. – Одолели соседи. Окончательно загрызли. Мужики прохода не дают, а мегеры.. Она не договорила, а порывисто отвернулась к окну и, вынув из кармана надушенный батистовый платочек, осторожно промокнула им повлажневшие глаза.
Ну, не знаю что делать! Хоть к наркому иди!
– Да зачем же к наркому? Зачем к наркому? – обрадовано воскликнул Бергер, понимая, что тут сам способен распорядиться. – Мы сегодня же это уладим. Я их, сук домовитых, в распыл пущу! Ты смотри, что они о тобой сделали! Ну, теперь мне понятно и настроение твоё, и тревога… Ах вы, гады ползучие! Да и ты хороша. Не могла сказать раньше? Ведь одно твое слово, и все они здесь! Все троцкисто-бухаринцы!
– Да какие они троцкисты, – успокаиваясь и веря в намеченную акцию, опровергла Зинаида. – Так… обычные обыватели.
«Вроде нас с тобой», – мысленно добавила она.
– Значит, фашиствующие элементы, – рассуждая стереотипно и всё более распаляясь, закипел Бергер, раздражённо постукивая кулаком по изрезанному ножами и залитому чернилами старому письменному столу. – А это ещё опаснее. Пятая колонна! При любой заварухе нам нож в спину… Я и сам когда-то в коммуналке жил. Но у меня там порядок был по-о-олнейший! Все на цыпочках бегали, режим, как в тюрьме, и попробуй кто пикнуть или где-то пожаловаться… Ты мне их фамилии сейчас перепиши. И, конечно, заявление на отпуск. А насчет того, что я тебе… ну…, как это… намекал… насчет друга…так. это забудь. Это ж просто шутка! И никому о ней не надо рассказывать. Лады?
– Лады, – согласилась Зинаида. – Не вы первый, не вы последний..
– Ну, вот и чудненько!.. А вечером жди. Устроим водевиль. А понадобится, так и, хрен с ними, всех пересажаем! У нас это просто…
ОСТОРОЖНО приоткрыв дверь квартиры, Зинаида Сергеевна заглянула в прихожую и убедившись, что там никого нет, на цыпочках пробежала к себе. Придержав замок, чтобы он щелчком не выдал её, она бросила сумочку на стол, поспешно разделась и, оставшись в одних только плавках и лифчике, облегчённо повалилась на диван.
– Ф-фу, удачно пробралась, – тихо засмеялась она, представляя, как вытянутся лица «дозорных» Кардигаевых, не сумевших вовремя перехватить её.
В своей комнате она чувствовала себя как за каменной стеной. Дверь у неё была крепка и надёжна. А осаду эти злыдни сейчас не начнут. Им всегда нужен фон, одобрение публики, разделённая на всех коллективная ответственность. А поскольку ещё не вечер и не все пришли с работы, нападение откладывается, но отнюдь не отменяется.
Просчитав , таким образом, наметившуюся ситуацию, Зинаида Сергеевна набросила на плечи легкий ситцевый халатик, поставила на плитку, сразу же багрово вспыхнувшую всеми своими спиралями, чайник и, отбросив широкую абрикосового цвета портьеру, распахнула дверь на балкон. В комнату тяжёлой жаркой волной ворвались шум и дыхание улицы, запах близкой реки, бензиновых паров и недавно политых травы и цветов на подстриженных зелёных газонах.
Кремль напротив сиял нарядными окнами Большого Дворца и куполами старинных церквей и соборов. В эту пору, когда тени становятся длиннее и дневная жара постепенно спадает, хорошо было посидеть на балконе, провожая взглядом проплывающие речные трамваи и баржи и следя за кружащимися над ними голосистыми стайками чаек.
Однако на балкон Зинаида Сергеевна старалась не выходить, понимая, что вся их территория постоянно просматривается и любое появление в окне или на балконе тут же цепко фиксируется дотошной службой наблюдения. Но иначе нельзя. Ведь в Кремле живет Сталин. И кто может гарантировать, что отсюда, из Замоскворечья, затаившийся враг не исполнит преступную акцию.
О великом вожде, находящемся в такой близости от неё, Зинаида Сергеевна думала очень часто. Каждый день, как сегодня утром, проходя мимо Кремля и Александровского сада, она скользила взглядом по окнам зданий, выступающих из-за высокой зубчатой стены, надеясь увидеть в одном из них дорогое лицо с неизменной трубкой во рту.
Несколько раз, ещё студенткой и школьницей, проходя в колонне демонстрантов по Красной площади, она видела Его на трибуне мавзолея, и каждый раз её сердце разрывалось от любви и гордости. Однако эти быстрые, шумные прохождения – все кричали, приветствуя Его, и она, как ей казалось, кричала громче всех, – не давали возможности по-настоящему разглядеть Вождя. Многочисленные же портреты и фотографии, висящие повсюду, несомненно, не передавали ни Его улыбки, ни такого знакомого доброго прищура.
Несомненно, Он мог быть и строгим, и грозным. Это было просто необходимо в затянувшейся борьбе с отщепенцами и предателями ленинского дела. Однако в представлении Зинаиды Он всегда оставался улыбающимся милым человеком, на руках у которого так доверчиво сидела самая счастливая советская девочка Геля.
– Ну, какой он, какой он? – многократно приставала Зинаида к дяде Алёше, хорошо знавшему Иосифа Виссарионовича по годам подполья и Гражданской войны. – Дядя Лёша, расскажи. Ты же ведь и сейчас ещё встречаешься с ним!
Но Алексей Александрович к подобным откровениям был не расположен и отшучивался, отсылая племянницу к недавно, вышедшей биографии Сталина, сочинённой известным французским писателем Анри Барбюсом.
– Там найдешь ты всё, что надо.
– Да читала я её… и даже помню наизусть! Но ведь самого главного Барбюс не передает. А я хочу видеть настоящего большого и красивого человека! Не чуждого всему человеческому, как Маркс, как Ленин… Хочу знать его привычки, образ жизни, домашнее окружение…
– Эк куда хватила, – суровел и хмурился Алексей Александрович, – Это государственная тайна… Ну а, если я скажу, что твой «большой и красивый» на самом деле низкорослый, рябой и рыжеватый, ты же мне всё равно не поверишь?