Владимир Марфин – Когда страна бить прикажет… (страница 3)
– Мы с другими разберёмся, – ответил чекист. – Только с вас спрос особый. Вы всё время были рядом! И обязаны были, и знать, и видеть…
– То есть попросту следить? – не выдержала она.
– А чего же тут плохого? Это характеризовало бы вас с наилучшей стороны.
– Ну а что бы вы сказали, если б ваша жена… – попыталась дискутировать с ним Зинаида.
Но он, криво усмехнувшись, не дал ей договорить.
– О моей жене сейчас речь не идёт. А вы… бога молите, что вовремя разбежались…
Это был урок жестокий, трагический, научивший её не только осмотрительности, но и полностью повлиявший на дальнейший жизненный выбор.
После смерти матери она до окончания семилетки жила с отцом, получившим дивизию и переведенным в Хабаровск. Однако ухудшающиеся отношения с Китаем и постоянно возникающие конфликты на границе вынудили его отправить дочь в Москву к своему родному брату Алексею и его болезненной и хрупкой жене Маргарите Андреевне.
Зинаида не успела ещё как следует осмотреться и обвыкнуть на новом месте, как пришло сообщение, что комдив Переверзев погиб смертью храбрых в одном из сражений с чжанцзолиновцами на КВЖД. Услышав об этом, она упала в обморок. Теперь, кроме дяди и тети, у неё никого не осталось. И они, потерявшие во время Гражданской своего сына Бореньку, умершего в Самаре от сыпняка, всю свою тоску по детям, всю любовь и нежность страстно перенесли на Зинаиду.
Правда, дядя Алёша, знаменитый в прошлом подпольщик, а теперь один из ближайших помощников Молотова, дома почти не бывал. Да и тетя Рита, несмотря на ухудшающееся здоровье, продолжала работать в МОПРе и в Обществе старых большевиков. Так, оттуда однажды увезли её в Боткинку, из которой она уже не возвратилась.
Вспомнив тетю, Зинаида Сергеевна замедлила шаг и со вздохом оглянулась на знакомые окна на четвёртом этаже большого серого дома, монолитно вознесшегося у Каменного моста.
«Надо будет в воскресенье съездить на Ваганьково. Может, дядя Лёша тоже выкроит часок. Как он там сейчас, всё один да один? Кроме Иры, домработницы, и поговорить не с кем, да и какой от неё прок, у неё лишь женихи на уме… Но и я хороша, – укорила себя Зинаида. – Почти рядом живём, считай, через дорогу. А всё времени нет ни у него, ни у меня. Вот ведь жизнь окаянная, крутимся, как заведённые…»
Из Боровицких ворот Кремля, до которых она незаметно дошла в своей задумчивости, неожиданно выскочили три блестящих «Паккарда» и, не сбавляя скорости, понеслись мимо дома Пашкова вверх, к Арбату. Вытянув шею, Зинаида Сергеевна попыталась разглядеть сидящих в них пассажиров, но все стекла были завешены белыми шторками, и лишь одна на секунду приподнялась, и там вроде бы мелькнуло чьё-то знакомое задумчивое лицо.
Зинаида Сергеевна порывисто дернулась, словно бы устремляясь вслед за машинами, но, перехватив подозрительные взгляды постового милиционера и двоих насторожившихся граждан в штатском, усмехаясь, перешла переход и мимо Александровского сада направилась дальше, совершенно уверенная в том, что только что увидела Сталина.
Ровно в девять утра она вошла в вестибюль своей «конторы», предъявила пропуск молодому, уважительно приветствовшему её дежурному и, поднявшись к себе, быстро переоделась и осторожно стёрла с лица всю косметику, совершенно неуместную на её рабочем месте.
Здесь, в «секретке», Зинаида Сергеевна занималась разбором бумаг, до которых ей не было никакого дела. Сплошь входящие и исходящие в копиях и оригиналах номера, шифры, грифы мелькали перед глазами. Заставляя себя вчитываться в эти аккуратные канцелярские, зачастую просто страшные документы, разделяя их по папкам, для последующей сдачи в архив, она думала о Гладыше, комиссаре ГБ, и о той странной роли, которую он стал играть в её судьбе.
Молодой «волкодав» из охраны Сталина , друг Ежова и Паукера, от которых удачно сумел откреститься, гений Оперотдела, ведающего общей слежкой, арестами, исполнением приговоров, Гладыш несколько месяцев назад взял над ней шефство, как в прямом, так и в переносном смысле. Не скрываясь но от кого, ни на что не обращая внимания, он некоторое время возил её по театрам и ресторанам, ювелирным и комиссионкам, предлагая не стесняться ни в средствах, ни в выборе.
У Зинаиды глаза разгорались при виде всевозможных красивых вещей и драгоценностей, но, однако, хватило ума и воли безоглядно отказаться от них. Она понимала, что комиссару ничего не стоило под благовидным предлогом конфисковать любую вещь и никто, в том числе и е законный владелец, не посмел бы даже пикнуть или протестовать. Но за все эти щедроты затем так же щедро пришлось бы расплачиваться. А чего потребует Гладыш, Зинаида знала, и не в силах допустить, чтобы её покупали как последнюю шлюху, возмущалась и сопротивлялась этому всей душой.
Нёчего говорить, что после неудачного замужества у неё были отдельные увлечения, – жизнь есть жизнь. Однако это были именно у в л е ч е н и я, где она добровольно и охотно отвечала взаимностью на взаимность.
Гладыш же с самого начала повел себя агрессивно. Видимо, он привык, что его чин, положение, наконец, привлекательная внешность гипнотически, мгновенно действуют на женщин. Волевое лицо с лёгкой ямочкой на немного выдающемся вперед подбородке , черные, густые, сросшиеся на переносице брови, из-под которых холодно сверкали светло-серые, почти стальные глаза, умевшие, когда надо, быть удивительно приветливыми и тёплыми, высокий рост и стройная атлетическая фигура привлекали к нему внимание, где бы он ни появлялся. И когда Зинаида в ответ на его бесцеремонный наскок оказала сопротивление и выказала неприязнь, это не столько смутило его, сколько удивило. Несомненно, он мог добиться своего любыми способами, и никуда эта красотка от него не делась бы. Но она была нужна ему не только для постели, и он, видя, что привычный его напор успеха не принес, тут же сменил тактику и начал новую отвлекающую и длительную осаду. Теперь здесь действовало не только его оскорблённо задетое самолюбие, не и прямо-таки бешеный азарт игрока, совершенно уверенного в грядущей удаче.
В комиссионном магазине «Меха» на Пушкинской он заставил её примерить драгоценное манто из соболей, а спустя неделю привез его на конспиративную квартиру и швырнул ей под ноги.
– Михаил Иванович Калинин подарил своей любовнице – певичке Большого – соболя самой царицы, изъятые из спецхрана… Наш же Наркомат достаточно богат… Во, даже стихами заговорил!.. чтобы наши сотрудницы не ходили в обносках.
– Но я не могу это принять… И мне это не нужно! – яростно запротестовала Зинаида, поражаясь в душе поступку «всесоюзного старосты» и прекрасно сознавая, что Гладыш её не обманывает.
– А мы вам это не дарим, – поджав тонкие губы, ответил он. – А лишь временно о д а л ж и в а е м для работы, которая вскоре предстоит. Так что разговор на эту тему окончен, и давайте к нему больше ни возвращаться.
Этот его сухой, неприязненный тон и равнодушно снисходительный и даже насмешливый взгляд заставили Зинаиду Сергеевну подумать, что т а к и м образом НКВД изымает для своих личных нужд товары и ценности. Однако если бы это было действительно так, то за эти меха ей пришлось бы расписаться, а затем снова сдать по ведомости в ХОЗУ. Но прошло уже почти три месяца, а никто о них даже не вспоминал, и, хотя Зинаида не решалась выходить в них на улицу, дома время от времени доставала манто из шкафа и счастливо зарывалась в него лицом, наслаждаясь и галлюцинируя. Почему-то в такие минуты ей мерещились огни и музыка дворянского бала, декольте, бриллианты и красавец гусар, восхищённо укутывающий её в эти меха, а затем увозящий на лёгких санках по вечерней Тверской к цыганам в «Яр»…
А время шло. И Гладыш, как ни странно, ничего больше не требовал и ни на что не претендовал, оставаясь даже наедине с ней сурово сдержанным и вполне официальным. Зинаида терялась в догадках от столь странного поворота в их отношениях, однако так и не удосужилась, а вернее, не посмела спросить, для чего т е п е р ь она нужна ему и на что ей в дальнейшем можно рассчитывать. Она не знала, что за несколько месяцев до этого, в конце прошлого года…
…Руководитель специальной лаборатории НКВД доктор Григорий Майрановский демонстрировал троим ответственным сотрудникам Наркомата эффективный отравляющий препарат «К-2», наконец-то полученный путём трудных исканий. После многих неудач с безендрином, ипритом и дигитоксином нынешний «убийца» действовал почти мгновенно. На глазах у окружающих заключённый, которому словно бы нечаянно оцарапали руку, тихо начал слабеть, задыхаться, съёживаться, а спустя четверть часа его вынесли из комнаты мертвым.
Да, это был не рицин – трижды клятая вытравка из клещевины, – над пропорциями которого мучились почти год. Сколько народу извели, сколько крови себе попортили, и всё впустую. Люди умирали в невообразимых мучениях, агония длилась по нескольку дней. Но их было не жалко, товар дармовой, доставляемый, когда нужно, и в любых количествах. Все приговоренные к «высшей мере социальной защиты», до последней минуты уверенные, что их вывели сюда на медосмотр.
Однако Первое Управление требовало ядов мгновенного действия. Кадры Иностранного отдела были разбросаны по миру, и работа их сводилась не только к политической и промышленной разведке.