Владимир Марфин – Когда страна бить прикажет… (страница 2)
Коммунальный коридор, весь заставленный и завешенный какими-то шкафами, тазами, ванночками, был обшарпан, широк и длинен. И пока она с отвращением преодолевала его, торопливо постукивая по полу каблучками легких лакированных туфелек, двери нескольких комнат приоткрылись и оттуда поочередно выглянула вся в бумажных накрутках на голове пенсионерка Розалия Марковна, густобровый и носатый переплетчик-надомник Гудилин и прыщавый семиклассник Филька Куцев- разгильдяй, второгодник и онанист.
Блудливо уставясь на стройные, обтянутые телесным шёлком ноги женщины, Филька мысленно принялся её раздевать. Но Зинаида Сергеевна, каким-то образом почувствовав это, обернулась и так брезгливо и громко хмыкнула, что застигнутый на месте преступления юнец воровато скукожился и исчез так же быстро, как и появился.
И всё же главное испытание поджидало Зинаиду впереди. Арасбей Кардигаев , облысевший ветеран Гражданской, изучающий с помощью лупы показания висящих на стене электросчетчиков, моментально пресек своё фискальное занятие и, раскинув большие, мохнатые, делающие его похожим на обезьяну, руки, с придыханием и квохтаньем поспешил навстречу соседке.
– Вах, вах, ва-ах, какой узюм, какой персик! Так и скушал бы сразу! Проглотил не разжевывая! – распалялся он, беспокойно поглядывая в сторону кухни, откуда в любой момент могла вынестись и пойти в атаку его неукротимо ревнивая жена Лаиса Ахмедовна.
Эта «милая» худая и нервная дама ради жертвенной своей любви была готова решительно на всё и не раз поочередно устраивала соседкам та-акие скандалы, что некоторые из них, в том числе и Зинаида Сергеевна, не желая встречаться с ней, избегали появляться даже на кухне.
«Начинается! – горько подумала Зинаида, сразу вспомнив свой вещий мучительный сон. – ёерт бы взял эту жирную гадину. На весь день теперь настроение испортит…»
– Ну, зачем ненавидишь? Почему презираешь? – задыхаясь, шептал между тем бывший буденовец, и его большие угольные, похожие на влажные агаты, глаза застилались скупою слезой умиления.
Эти вечные шкодливые мужские наскоки доводили Зинаиду Сергеевну до белого каления. И хотя сама она никогда никому не давала никакого повода, сладострастный Арасбей и унылый переплетчик, и отсутствующий сейчас метростроевец Грумов, и даже сопливый распущенный Филька увивались за ней, в меру сил и бездарного воображения обещая секретный «лямур» и безумное неземное блаженство.
Беспощадная война с этими придурками третий год шла не на жизнь, а на смерть. И хотя победительницей из всех «сражений» неизменно выходила Зинаида, силы были на исходе, и она уже не раз подумывала о переезде на другую квартиру.
Однако до сердечной боли жаль было оставлять свою просторную светлую комнату с куртуазным плафоном и ампирной лепкой на потолке, выходящую высоким стрельчатым окном и балконом на Кремль, так легко и просторно раскинувшийся на левом берегу Москвы-реки. Жаль было и красивой белой трехэтажки с родовитым баронским гербом на модерном фронтоне, и всего этого ухоженного тихого района, с его тополями и липами, тесными уютными сквериками и ажурной вязью оград и решеток некогда дворянских и купеческих особняков.
– Разрешите пройти, Арасбей Исутинович, – тихо попросила она, и в голосе её прозвенело железо. – Гражданин Кардигаев, пропустите меня!
– Да, пожалуйста, пожалуйста, я вам разве мешаю, – оскорблённо насупился Арасбей и, предупредительно вскинув руки вверх, тут же спрятал их за спину. – Проходи, джангюльджан, имеешь полное право!
Он натужно втянул в себя свой нависший над штанами «бурдюк» и надменно отвернул лицо в сторону, создавая видимость бесстрастия и незаинтересованности. Но стоило Зинаиде Сергеевне продолжить движение, как две цепкие волосатые конечности сомкнулись на ее талии и слюнявый липкий рот потянулся к губам, обдавая вонью водочного перегара, кильки, лука и давно не чищенных кривобоких гнилых зубов.
– Жи-и-изн отдам, полюби только, крошка! – молодецки воскликнул обрусевший турок и вдруг охнул, отпрянув, согнулся пополам от жестокого удара в солнечное сплетение.
– В другой раз вообще изувечу, – яростно пообещала Зинаида и стремительно вышла вон, не обращая внимания ни на вопли поверженного конармейца, ни на визг разъяренной жены его, как всегда, опоздавшей к исходу баталии.
Утро было прекрасное. Солнце полыхало в чистых окнах домов, в лаке и никеле проносящихся по дороге легковушек, в говорливых плескучих водах раззолоченной им Москвы-реки. Прыткий ветерок шелестел в траве и кустах, обвевая лицо, и залетал под платье, норовя взметнуть как можно выше голубой воздушный крепдешин. От нахальства этого озорника Зинаида Сергеевна смущённо ахала и приседала, придерживая руками парашютно вздувающуюся юбку, и сердито косилась на встречных мужчин, откровенно улыбающихся и любующихся ею.
Мысли снова и снова возвращались к былому. Нет, ничто не забылось и не остыло в душе. Только боль поутихла, стала менее острой, а вот ненависть жгла, неугасшая, неукротимая. Сколько раз представляла себе Зинаида новую встречу то с хорунжим, то с Голутвиным, и каждый раз её сердце холодело от жестокой и твердой решимости отомстить.
Однако хорунжий получил своё ещё тогда. А Голутвин… Говорили, что в том же двадцать третьем году его взяли в Чите и вскоре расстреляли. Но, спустя пару лет, один из сослуживцев отца рассказал, что неожиданно встретил Голутвина в Харькове, побежал за ним, но тот прыгнул в трамвай, и, пока преследователь ловил извозчика и догонял вагон, поручик сумел скрыться. Так ли это было или нет, сказать теперь трудно. Однако за долгие годы, встречаясь с разными людьми, Зинаида Сергеевна поняла, что скрываться враг может под всякой личиной и распознать его зачастую почти невозможно. Лишь какая-то случайность, неверный шаг, роковая ошибка или глупая оплошность могут выявить, выдать и разоблачить затаившуюся рядом опасную гадину. Несколько подобных случаев произошло на памяти Зинаиды. И одним из самых неприятных и непростительных было её безрассудное короткое замужество, о котором она до сих пор вспоминала с отвращением и страхом.
Сейчас это можно списать на её девическую глупость и ветреность, но тогда она была ослеплена красотой, эрудицией, манерами Фёдора. Самый молодой преподаватель университета, с блеском защитивший кандидатскую и уже работающий над докторской, он из тысяч студенток выделил её и отдал предпочтение именно ей. Как же было не возгордиться и не закружиться юной головке, как можно было не ответить любовью на его любовь!
В нём уже видели будущего декана факультета. Сам Крыленко приглашал его на ответственную работу в Наркомюст!
Но затем всё сразу круто изменилось в их жизни.
Зинаиду и раньше тревожили его резкие высказывания о руководителях партии и правительства, о насильственной коллективизации, разорении крестьян и сознательной люмпенизации рабочего класса. Фёдор считал, что социализм в стране развивается не по Марксу, а по Дюрингу, что случившийся голод вызван искусственно, и ответственность за гибель миллионов людей непосредственно лежит на Сталине и его окружении. Всё это говорилось поначалу с опаской, вроде как бы где-то от кого-то услышанное, но затем стало преподноситься в форме абсолютных истин, которые Зинаида пыталась оспорить, но всякий раз, сражённая неопровержимостью доводов мужа, смущённо умолкала и впадала в апатию.
С каждым днём она чувствовала всё большее раздвоение в душе. Но, пытаясь сохранить и укрепить любовь к Федору, согласиться с его позицией, а следовательно принять и оправдать её, не хотела и не могла. Эта отчужденность и непримиримость постепенно перенеслись и на личные отношения, становящиеся с каждым днем все запутанней и прохладней. Не найдя в жене достаточного понимания и сочувствия, Фёдор стал вызывающе вести себя, иногда не являясь домой по целым неделям, проводя их неизвестно где и с кем.
Дело шло к неминуемому разводу. И когда Зинаида, наконец, заговорила об этом, Фёдор тут же согласился, и вскоре всё было решено полюбовно, без напрасных эмоций и взаимных упреков.
По инерции они продолжали встречаться то на лекциях, которые он читал в МГУ, то у общих знакомых, потрясённых как их быстрым сближением, так и скорым разводом.
И вдруг произошло неожиданное – Фёдора арестовали. И тотчас поползли слухи, что сей Фёдор не Фёдор, а некий Рейнгольд, сын известного в прошлом царского сановника, присвоивший себе чужое имя и чужую прекрасную биографию. С помощью своих, теперь также разоблаченных, покровителей, он пробрался в комсомол и в партию, изнутри ведя активную подрывную работу. Его связи с троцкистами и рютинцами были тщательно законспирированы и открылись случайно во время, казалось бы, безобидного телефонного разговора.
После этого Зинаиду несколько раз вызывали к следователю, и она, ничего не утаивая и стараясь держать себя в руках, подолгу отвечала на все его вопросы. Мысль о том, что она, такая идейная, целых два года жила рядом с врагом народа, угнетала и мучила. И когда следователь однажды упрекнул её в потере бдительности и попустительстве врагу, она просто разрыдалась от обиды и непонимания.
– Ну а как же другие? Те, что верили ему, продвигали, поощряли, позволяли расти? Почему я одна должна быть виновата?