Владимир Марфин – Когда страна бить прикажет… (страница 1)
Владимир Марфин
Когда страна бить прикажет…
«Я насадил тебя как благородную лозу, самое чистое семя;
как же ты превратилась у Меня
в дикую отрасль чужой лозы?»
Иеремия, 2, 21.
… Пулемётная очередь простучала совсем близко. Вслед за ней тут же рассыпалась вторая. Коротко защёлкали отрывистые винтовочные выстрелы. Пули завизжали, зацокали, метя стены, деревья, столбы, коновязи. Вскинулась, оборвав поводья, и повалилась, мелко дергая ногами, подстреленная лошадь. Кто-то громко и жалко завыл, вероятно, ужаленный пулей.
– Красные на хвосте! Уходим! Уходим! – закричал приведший банду бывший писарь полка Кирилл Голутвин, торопливо сдирая с плеч золотые поручичьи погоны. – Лиходеев! Дозорцев! Я вам говорю!
Казаки, дробно клацая затворами карабинов, вскакивали в сёдла и, пригибаясь к мятущимся по ветру гривам коней, рысью и намётом уносились прочь. Только несколько самых непримиримых и приверженных к крови продолжали расстреливать пленных, то и дело оглядываясь на дорогу, по которой стелилась наступающая красная лава, трудно сдерживаемая бешено отбивающимся арьергардом банды.
Озверевший хорунжий в разодранной черкеске бегал вдоль шеренги обречённых, опуская притупившийся от долгой рубки клинок на головы и плечи красноармейцев.
– В капустняк их! В окрошку!.. В печень… в душу… в звезду!..
Голос его оседал, срывался, переходя с сипа на хрип, пенно пузырящаяся слюна стекала с оскаленных зубов, а раскосые жадные рысьи глаза, казалось, не выдержат напряжения и лопнут, растекаясь по обрюзгшему усатому лицу жидкоструйными желтушными белками.
Семеро иссеченных шомполами и нагайками женщин в ожидании своей участи стояли у сарая. С ужасом наблюдая за жуткой расправой, ни одна из них не плакала и не молила о пощаде. Лишь жена комполка Переверзева, синеглазая, белокурая, тоненькая, как девочка, прижимала к себе девятилетнюю дочь и, закрывая ей глаза, шептала успокаивающе:
– Ничего, ничего… это всё скоро кончится… Слышишь, наши идут! Это папа… наш папа!..
Перестрелка усиливалась, придвигаясь всё ближе. За воротами штаба промелькнули несколько отступающих бандитов. И влетевший во двор черный всадник, похожий на ворона, в развевающейся бурке и косматой папахе, завизжал заполошно, размахивая маузером:
– Лиходеев! Заровский! Поручик Голутвин! Все по коням! Давай! Не задерживай, братцы!
Палачи с разбегу ловко вскакивали на коней, на скаку дорубывая и достреливая раненых.
– А шо с бабами делать? – захрипел хорунжий, осадив перед атаманом своего жеребца. – Господин есаул, а бабьё, шо ж, оставим?
– Да руби-и! – гаркнул тот. – Добивай, коль успеешь!
– И девчонку?
– А то! Иль с собой её, сучку…
Исступлённо огрев плетью то и дело шарахающуюся и встающую на дыбы вороную, есаул вихрем вынесся со двора, беспорядочно паля через плечо по каким-то видимым лишь ему целям.
– Ей-хе-хе! Ага-га-га! – сипло захохотал хорунжий и, пришпорив коня, налетел на женщин.
– Па-адай! -отчаянно вскрикнула мать, оттолкнув от себя дочку, и сама с длинным стоном тут же упала на неё, разнесённая от плеча до пояса сумасшедшим кривым булатом.
В тот же миг чья-то пуля достала хорунжего. Ухватившись рукой за грудь, он свалился с коня и, натужно повизгивая от страха и боли, на карачках пополз в конюшню. Но у самых дверей не менее жестокая сабля с беспощадной оттяжкой опустилась на его шею, и слетевшая с неё голова покатилась, безобразно подпрыгивая и кувыркаясь, под тяжёлые, запекшиеся в грязи и крови копыта распалённых красноармейских коней.
Кто-то сильный и плачущий, поднял девочку на руки… Кто-то что-то кричал ей в ухо… А она, обезумевшая и обеспамятевшая, молча всматривалась в искажённое мукой лицо отца и не узнавала его, молодого, тридцатилетнего, поседевшего сразу, в одну минуту.
– Зая… Заинька… Зайчик… Ты жива, ты не ранена? – потрясенно шептал он, обнимая, оглядывая, ощупывая её, не сводя в то же время глаз и с жены, чьё безжизненное тело укладывали на плащ-палатку ординарец и трое подоспевших бойцов.
А затем всё вокруг закружилось, померкло, и из чёрно-лиловой клубящейся мглы неожиданно вызверился воскресший хорунжий, и с оскаленной пастью бросился на ребенка, норовя по-звериному впиться в обнажённое слабое детское горлышко…
Задыхаясь от горя, слыша собственный крик, Зинаида Сергеевна открыла глаза и зажмурилась, не веря, что это был сон. Сон проклятый, навязчивый, невыносимый, до мельчайших подробностей повторяющий всё, что случилось пятнадцать лет назад в летнем лагере отцовского кавалерийского полка, на который напала летучая банда.
Это была одна из самых удачливых анненковских банд, что всю первую половину двадцать третьего года вызывающе рейдировала вдоль советско-китайской границы. Выйдя из Хайхэ в конце июня, она скрытно переправилась через Амур, с ходу смяв и изрубив две ближайшие погранзаставы , а затем понеслась по открытым тылам, пепелищами и виселицами отмечая свой путь. Первоначальной её целью был Благовещенск, но туда её не допустили, и она, гонимая и окружаемая, уходила то на юг, то на север, хитроумно петляя, запутывая следы, с истеричным безумием обречённых прорываясь к заветному маньчжурскому берегу.
Несомненно, что в некоторых местах у неё были пособники, хорошо осведомленные о планах красных. И это полностью подтвердилось, когда, совершив обходный маневр и опять оказавшись в тылу преследователей, она ночью ворвалась в палаточный городок, почти полностью открытый и незащищённый.
Полк гонялся за бандой. А оставшиеся в лагере полувзвод охраны, санитары и хозобслуга, застигнутые врасплох, не успели оказать достойного сопротивления и были или порубаны, или взяты в плен.
Вот тогда и объявился Кириллка Голутвин, уже месяц как числившийся в без вести пропавших. В офицерском мундире, с окровавленной шашкой в руке, он совместно с хорунжим и ещё тремя убийцами сам творил суд и право над бывшими товарищами. Хотя какими товарищами могли быть золотопогоннику эти грязные и тупые портяночные хамы?
Медсестёр и жену командира Людмилу Георгиевну пытал тоже он. Он, такой сверхуслужливый ещё совсем недавно, так безмерно, казалось бы, любящий детей. Сколько разных забавных деревянных поделок подарил он в то лето Зинульке, как при встречах с ней радовался, смеялся, шутил!
А потом отыгрался «за все унижения», отомстил, поглумился, насладился сполна. И ушёл, как сквозь землю, во время последнего боя, улизнул, ускользнул, просочился, исчез… Двести с лишним бандитов полегли в лютой схватке. Мясорубка была страшная, пленных не брали. А его не нашли, хотя в точности знали, что он был до конца в том кровавом аду…
Судорожно вздохнув, Зинаида Сергеевна открыла глаза и посмотрела на часы. Можно ещё было полежать, понежиться, но чудовищный сон, отбив охоту, снова вызвал смятение и бурю в душе. На протяжении минувших лет он по нескольку раз в год неизменно повторялся, и всякий раз Зинаида Сергеевна падала духом, ожидая непредвиденной неприятности и беды. Это было проверено уже много раз, и она даже не пыталась противиться той фатальной безысходности, что овладевала ею в такие дни.
Нехотя откинув одеяло, она спустила с дивана ноги, нашарила на ковре лёгкие парчовые шлёпанцы и, подойдя к окну, отодвинула штору.
День обещал быть сухим и ясным. И хоть это сулило какое-то облегчение, потому что всю неделю в Москве шёл дождь и народ измучился от постылой промозглой сырости.
Выглянув в коридор и убедившись, что в ванной никого нет, Зинаида Сергеевна, схватив мыло, пасту и полотенце, поспешила туда. Наскоро приняв теплый, успокаивающий душ, она, вернувшись, включила чайник и уселась перед стоящим в простенке между окном и балконом высоким, в инкрустированной чёрной раме зеркалом, недовольно и придирчиво рассматривая себя.
Что ни говори, а двадцать пять – это именно двадцать пять, четверть века, треть намеченной к исполнению жизни, благотворно избавленная от девичьих иллюзий и требующая определенной житейской мудрости, появляющейся у женщин с опытом и годами. Однако лицо , отражённое в старинном, кое-где подернутом временной желтизной, венецианском стекле, было свежим как у семнадцатилетней, а слегка подведённые на японский манер глаза светились так печально и праведно, что ей стало немного не по себе. Посидев еще немного, Зинаида Сергеевна распушила щёткой коротко подстриженные, делающие её похожей на миниатюрного милого подростка, белокурые вьющиеся волосы и, сочтя туалет законченным, принялась за чай.
Между тем в коридоре уже начались хождение и суета. Заскрипели и захлопали двери соседских комнат, кто-то громко прокашлялся, кто-то с кем-то заспорил, вероятно, из-за очереди в туалет или из-за места на кухонной плитке, которой Зинаида Сергеевна по возможности старалась не пользоваться. Отношения её с жильцами были натянутыми, однако выяснять что-то с кем-то, тем самым еще более усложняя их, ей совсем не хотелось. Пусть живут, как живут, пусть кусаются, ссорятся, ей то что до того? Какое дело? Не хватало ещё из-за квартирных склок нервы себе портить.
Наведя порядок на столе, Зинаида Сергеевна закрыла форточку, натянула легкую гипюровую жакетку и, взяв сумочку, вышла из комнаты, притворив за собой тяжёлую, с резными замысловатыми филенками дверь, сухо щелкнувшую кодированным английским замком.