Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 76)

Наблюдение Клоделя не только точно фиксирует факт. Оно приоткрывает дверь в сокровенную глубину китайской души. Китайская речь вообще мало связана с письмом (вэньчжоусцы не без гордости говорили мне, что их диалект нельзя записать иероглифами). Своей крикливостью она словно компенсирует торжественную немоту иероглифики, превращающей смыслы в чистые структуры. Но как иероглифы неожиданно сталкивают с изначальным безмолвием смысла, так и китайская речь по-своему возвращает к первозданной стихии жизни как чистой экспрессии. Китайский язык с его скудной грамматикой, но необыкновенным богатством звуковых модуляций очень благоприятствует сведению слова к чистому звучанию, крайне разнообразному и всегда искреннему, а потому как нельзя более эффективному в общении. Звук – это сигнал, существующий до того, как появляется внешний мир, он самодостаточен и указывает только на переживаемое внутри. Поэтому он есть знак чистой коммуникации, сообщения без адреса, который предшествует рассуждению и творимым им предметным значениям. Его непостижимая грамматика, о которой говорит Клодель, принадлежит интимному пространству первозданной ревербирации жизни, духовного трепета, немолкнущего гула или, точнее, гулкого эха бытия, где все отдается во всем и множится до бесконечности. В нем еще нет ничего «самосущего», а есть только подобия, метафоры истины: «шепот прежде губ». Это о нем сообщает странное удвоение звуков характерное, например, для древних названий первозданного хаоса: тоху-боху, хунь-тунь, мумбо-юмбо… Такое удвоение выталкивает смысл в вариацию, нюанс, диакритический знак и не позволяет замкнуть слово в предметном значении, держит его открытым бездне жизненных метаморфоз. Вот и древний даос Чжуан-цзы (тоже, кстати, с окраинного, полудикого Юга) задавался вопросом, отличается ли человеческая речь от птичьего щебета, а в мире вокруг видел – точнее, слышал – только бесчисленные «переливы голосов» (или, может быть, нескончаемые модуляции одного беззвучного Голоса?). С редкой для философа смелостью он сравнивает человеческую речь с ревом бури, в которой, как ни странно, мир становится родным: чем сильнее шум, тем глубже гармония человеческого бытия. Другой даосский патриарх, Лао-цзы, не менее скандальным образом спрашивал, чем церемонное обращение отличается от бесцеремонного, ведь вежливая и грубая речь несут в себе одинаковый смысл. В любом случае гудящий, переливающийся всеми оттенками тонов океан звуков жизни и есть истинный образ китайской мудрости, а вовсе не натужное, угрюмое молчание. Здесь надо вспомнить и разнообразные упражнения с модуляциями голоса в даосской традиции, и священные мантры буддистов, и громкие выкрики мастеров боевых искусств, помогающие концентрации духа, и голосистое пение актеров китайского театра…

Речь как модуляция вселенского праголоса не позволяет конструировать смыслы, но позволяет ощутить, «восчувствовать» бытие языка в его первозданной чистоте. Она возвращает язык к его материальному присутствию, качеству звучания как таковому. Благодаря этому она несет прозрение, раскрывает бытийную тайну душевного общения, о которой задумывался Клодель. Китай учит материальности просветления…

Итак, не молчание и не слово, а голос есть хранитель и свидетель тайны духовного прозрения. Голос освобождает жизненные силы, лечит и убивает. Превыше всего он собирает людей и богов. Новорожденный, сделав первый вдох, кричит во всю мощь своих легких, возвещая свой приход в мир. Кого он призывает, к кому обращается? К тем, кто делает усилие самопознания, кто выходит в мир, погружаясь к себя. Еще раз: крик – стихия и средство чистой сообщительности сердец и в этом смысле – условие всякой коммуникации, всякой совместности душ. Он создает свое пространство рефлексии, обращенной не на себя, а на других, а следовательно, не чужд искусству и игре, хотя и разыгрываемой со всей серьезностью. Когда я однажды спросил знакомую тайваньку, почему тайваньцы (между прочим, близкие соседи вэньчжоусцев) так галдят, когда собираются вместе, она ответила: «А мы так показываем, что нам радостно быть вместе». Значит, китайцы галдят не просто так, а «со смыслом», и притом смыслом нравственным! Наверное, птицы тоже щебечут не просто так…

Голос открывает сознанию смысл жизни: сообщать – значит воспринимать, выражать – значит быть. В китайской иероглифике мудрец определяется (по составу соответствующего иероглифа) как человек, который «слышит и говорит» и потому является правителем. Тут в самом деле есть своя первородная или, если угодно, не столько надстраивающаяся над естественным языком, сколько изначально встроенная в нее «грамматика сообщительности», текучая пустота структуры, не существующая вне актуальности «текущего момента». Тут одновременно первая и последняя цельность смысла, со-мыслия, которое невозможно без слоистости и внутренней глубины. А эта последняя, не имея формы, дает форму всему сущему, и притом такую, которая имеет качественную определенность типа, подобно тому, как в голосе человека отчетливее всего выражается его характер. Ведь бодрствующий дух, согласно наставлениям китайских учителей, слышит все на свете и притом для него все звучит «как будто вдалеке», ведь этот дух бесконечно превосходит сам себя. Так в дремоте мы порой отчетливо слышим какой-то отдаленный звук – например, шум проходящего вдали поезда или летящего высоко в небе самолета. В это мгновение мы вдруг открываем, что наш дом – весь мир. Мы прозреваем, когда отдаемся снам земли…

Но мир, увиденный из недостижимой дали (как видели мир китайские живописцы), уже предстает другим и даже неузнаваемым. Глядя на Тайбэй с вершины небоскреба 101, я уже ни вижу ни отдельных людей, ни машин на улицах. Люди и транспорт сливаются в ирреальный поток, загадочно шевелящийся, словно неведомое существо. Так скала и дерево могут показаться нам великаном или диковинным животным. Впрочем, само различие между реальным и фантастическим уже исчезает в моменте превращения. Просто люди в толпе, сами не зная того, выписывают некие вещие знаки, пишут «пророчества на стенах», не умея читать. Именно пророчества, потому что это образы нерукотворного мирового резонанса. Вся китайская цивилизация, все усилия полутора миллиардов жителей Китая и есть тщательное, по-ученически усердное выписывание этого неисповедимого иероглифа жизни.

«Иероглиф Поднебесного мира» разные люди пишут по-разному. Одни – бессознательно, считая реальными вещи вокруг. Немногие просветленные знают тайну этого письма и поэтому руководят непросветленными. Но те и другие делают общее дело. Просто мудрые высвобождают пространство мирового эха голосов, устраняясь из него (китайских вождей в повседневной жизни не видно) и задавая саму тональность резонанса. Они знают, что реальная жизнь проживается вне образов и понятий. Как гласит старинное даосское наставление, «без форм, без образов, все тело пронизано пустотой». Эта формула напоминает, что мудрый погружен в слух, где, в отличие от зрения, нет противостояния моего «я» и мира и где каждая вещь, преображаясь в свой голос, становится вечносущим типом, звучит на все времена. Существует ли некий первозданный «глас Неба», камертон камертонов, который скрытно предопределяет все разнообразие мирового хора голосов? Эта догадка остается чистой возможностью. Власть в Китае всегда старалась внушить, что подобное начало действительно существует. Но все же будет более честным признать, что птичий щебет и есть то многоголосие прежде гармонии хора, которое открывает нам, что в природе нет ничего усредненного, а есть лишь единичное, исключительное, переживаемое только «здесь и сейчас». Поднебесная – страна поистине несотворенного изобилия жизни, где каждому дано прокричать своим неповторимым голосом и кануть в водоворот бытия. Здесь нет никакого формального единства. Здесь можно видеть только вариации невысказанной темы, нюансы непостижимого образа, аномалии нормы.

Вэньчжоусцы и вместе, и порознь как раз представляют собой такой вездесущий бытийный нюанс. Даже обликом они заметно отличаются от других китайцев: коренастые, широкоскулые, подвижные, как ртуть. Видно, вобрали в себя какие-то аборигенные народы, жившие здесь. Впрочем, как и положено в мире модуляций всего и вся, они отличаются и от самих себя: среди них есть типы высокие и худощавые, очень непохожие на своих земляков и все же явно одной с ними породы. Диалект у них, как я уже сказал, уникальный. Имеют репутацию самых крутых коммерсантов в Китае. «Вэньчжоусцы думают не так, как вы», – гласит заголовок одной китайской книжки на моей книжной полке. И еще одна любопытная особенность: среди местных жителей много христиан, почти в каждой деревне есть встретить церковь.

Вэньчжоу бурлив и говорлив, как все китайское. В центре города, где, конечно, царит стихия коммерции, вдоль улиц выстроились двухэтажные дома с фигуристыми карнизами-кепками, резными ставнями, броскими вывесками, кое-где – красными хвостатыми фонарями. Эти дома как китайская толпа: в них нет единообразия, в них все выпирает, все обращается в изысканные, но почти до гротеска доходящие детали только для того, чтобы… раствориться в мареве мирового всеединства. Эти дома новодел или старина? Какая разница! Там, где есть только нюансы, нет общих правил, всякая частность выражает целое, вечное зияет в быстротечном.