Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 75)

Итак, интерьер домов в Сиди подчинен контрасту насыщенной пустоты ритуально-символического пространства и функциональности – по определению эфемерной – человеческого быта. Узкие и глухие переходы между отдельными отсеками усадьбы образуют некое подобие лабиринта, не лишенного, впрочем, смутно улавливаемой регулярности (китайские дома действительно строились путем наращивания однотипных модулей). Поистине, таково назначение человека на земле: быть строителем своего жилища, своей мыслью и своим трудом врастать в себя. В этом всецело внутреннем пространстве – пространстве сердца – ориентирами служат назидательные, всегда житейски-здравомысленные надписи на стенах и колоннах, над дверями и алтарем. В «Зале возвышения человечности», построенном одним богатым купцом в конце XVII в., можно прочитать:

«Дела должны соответствовать намерениям; люди, живя в мире, должны говорить осмотрительно».

«Долголетие происходит от человечности, а радость жизни – от мудрости».

«Трудолюбием побеждай неумение и скудость, так взрастишь бережливость».

В «Зале почтения и любви» главная тема – почтение к родителям, преданность и все та же бережливость. Одна надпись объявляет с редкой для Китая прямотой: «Есть почтение к родителям – ты человек, нет почтения к родителям – ты скотина».

Сейчас большинство «высоких залов» деревни завалено горами псевдоантиквариата, нередко искусно сделанного и добросовестно состаренного. Наверное, только китайцы способны вложить в подделку больше труда и таланта, чем было вложено в оригинальное изделие. Вся эта рухлядь, как мне показалось, не портит интерьера старых домов, ведь ему по исконному его замыслу приличествует все ветхое, брошенное, непрактичное. «Обветшавшее получит новую жизнь», – говорит Лао-цзы. И правда: вышедшая из употребления вещь может получить новое применение или просто очаровывать своей загадочностью.

Одна из достопримечательностей деревни – так называемая Башня рукоделия. Здесь девушки занимались шитьем и прочими женскими ремеслами (допускалось и обучение грамоте) в ожидании замужества. Изысками отделки башня не блещет. Величие родного дома дочери ни к чему, она в нем – отрезанный ломоть.

Из внутреннего простора китайского дома выходишь, как ни странно, в тесноту внешнего мира, где погулять как раз и негде. Можно разве что пройтись от двери до двери, как по ниточке, с трудом разминувшись с встречным прохожим. Не успел оглянуться – и ты опять у двери, т. е. у входа во внутреннее. Другого и не нужно, ведь все внешнее – обманчивый отблеск внутреннего. Узкие проулки небрежно выстланы каменными плитами, приходится прыгать через лужи и грязь. Единственное публичное пространство – мощенная все теми же плитами, но ничем не огражденная площадь, скорее даже поляна, у входа в деревню. По соседству – храм, где могли проходить представления или какие-то деревенские церемонии. Но это жизнь «на выселках», ничейная и в сущности всем чужая. Поистине,

В Срединном царстве все влечется к середине И тонет в сумраке высоких залов,

чтобы

Вернуться в образах небесной жизни рода…

И вот простой вывод из сказанного: в китайском миросознании все есть как раз там, где ничего нет. Отсюда любовь китайцев к кривизне и складчатости, свернутости и слоистости пространства, к экранам и ширмам, ограничивающим физическое видение, но только ради того, чтобы пробудилось зрение внутреннее, духовное. Ведь «претворяющий Дао подобен слепцу, идущему без посоха». Китайское искусство видения – это способность видеть всегда иное и всегда иначе. Для этого воистину потребно косоглазие. Здесь не обойтись без сна, грез, творческого воображения. Из века в век ученые мужи Китая упорно рисовали картины или даже строили свои сады в соответствии с образами, увиденными во сне. Они никогда не чувствовали необходимости рисовать с натуры, ибо писали картины не для того, чтобы что-то запечатлеть, а для того, чтобы «странствовать сердцем среди гор и вод», отдаться радости духовной свободы. Оттого-то их картины писаны с какой-то недостижимой, бесконечно удаленной точки, но каждая вещь на них имеет собственную перспективу, представляет особый мир. Взгляд наблюдателя свободно скользит между разными планами изображения. Впрочем, это не просто движение. Далекое и близкое, малое и великое друг для друга непрозрачны и существуют вместе лишь в моменте творческого преображения. Таковы же два неизменных полюса политики в Китае: невидимый для простых смертных правитель и столь же невидимая стихия повседневности, далекая и безбрежная. Одно формально не связано с другим и все же неотделимо от него. Политика в Китае рождается из таинственной связи того и другого. Имя этой связи – символизм преображения в ритуале, причастность к Одной Метаморфозе мира.

В Наньсицзяне

(Иероглиф жизни)

Несколько дней, проведенных недавно на семинаре в Наньсицзяне в доме учителя Линь Яли, подвигли меня кое-что добавить в мои старые заметки о пребывании в этих краях. Закон жизни, говорят в Китае, – «каждодневное обновление». Предлагаю существенно обновленную первую часть этих записок.

Начну со слов, написанных мной лет семь назад, но ничуть не менее актуальных и сегодня.

«Не перестаешь удивляться стремительному спурту Китая в последние два десятилетия. Куда ни прилетишь – всюду новенькие гигантские аэропорты, от них через клубки многоярусных развязок разбегаются во все стороны скоростные магистрали, всюду горизонт заставлен параллелепипедами высотных зданий, всюду кипит и хлещет через край жизнь. Словно какая-то чудо-мельница мелет и мелет где-то на дне Янцзы, а может, прудов Запретного города в Пекине и вываливает из себя все новые аэропорты, автострады и скоростные железные дороги, жилые районы, небоскребы, универмаги, горы автомобилей, компьютеров, шмоток».

Как это получилось? Со временем все яснее понимаешь, что локомотив китайской экономики разогнали не просто правительственные директивы и деньги, но прежде всего сами люди: многомиллионные массы простых китайцев. Чем власти Поднебесной сумели завоевать их доверие, как смогли зажечь и увлечь их сердца этой новой версией «китайской мечты», издавна внушавшей китайцам, что им суждено жить среди природного изобилия благ? Здесь подлинный секрет поразительного взлета современного Китая. Я думаю, ответ на поставленные вопросы лежит глубже, чем обычно думают. Чтобы его найти, нужно добраться до самого дна китайской души или, если угодно, проникнуть внутрь коллективного бессознательного китайцев. Нижеследующие заметки – только робкий подступ к этой более чем амбициозной задаче.

Небо на Земле

«Земля никогда не молчит», – сказал отец феноменологии Эдмунд Гуссерль. Нигде эта истина не справедлива в такой степени, как в Китае. В аэропорте города Вэньчжоу, куда мы – группа энтузиастов тайцзицюань и цигун – прилетели из Тайваня, меня оглушил нестихающий гвалт голосов. Все вокруг без умолку трещали на непонятном мне наречии, как целая армия грачей, то и дело прерывая поток речи резкими, гортанными возгласами – сердитыми или радостными, понять было трудно. И позже, сев в автобус, идущий в город, я обрек себя на пребывание в том же облаке оглушительных возгласов, мужских и женских, в которое с явным удовольствием и искренним задором окунулись все пассажиры, не исключая и водителя. Вот где понимаешь, что человек – социальное животное (или, по Платону, двуногая птица без перьев), ибо, как ни странно, нет звуков более проникновенных, более трогающих душу, чем такое животное, страстное чирикание. Очень характерная и, может быть, самая глубокомысленная черта китайской жизни. Французский писатель Поль Клодель, живший как раз в этих местах, рассказывает в своей книге, как он выходил по вечерам из дома к соседнему кладбищу на холме, чтобы… слушать какофонию китайского города.

«Этот шум голосов – стремительный, играющий брызгами поток – прорезают неожиданные форте, подобные треску рвущейся бумаги. Иногда мне чудится, что я различаю ноту и ее модуляции, подобно тому, как настраивают барабан, касаясь нужных мест пальцем…

Отдельное слово не исчезает: оно вносит свою лепту, сливаясь с бескрайней многоголосицей общего говора. Оторванное от предмета, который означало, оно пребудет лишь как невнятный звук, его сопровождающий, как восклицание, интонация, ударение. Способны ли смыслы сливаться, как сливаются звуки, и какой грамматике подчиняется эта общая речь? Гость мертвых, я долго слушаю этот ропот, этот далекий шум языка живых».

Да, без этого гомона, возвращающего язык к чистой экспрессии, невозможно представить китайский базар, китайскую улицу, китайский дом, любого китайца, наконец. Гортанный, словно со дна живота рвущийся говор очень свойствен азиатам, которые при всей их церемонности умеют ценить непосредственное общение душ (собственно, они потому и церемонны, что искусны в таком общении). Даже автомобили в Китае, особенно на сельских дорогах, при встрече обязательно обмениваются гудками, и в распоряжении китайских водителей целый набор звуковых сигналов: два коротких гудка – приветствие, один протяжный – «иду на обгон» или «выезжаю на перекресток», очередь коротких сигналов – «прочь с дороги» и т. д.