Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 78)
Дух в человеке
Настоящим открытием в этот раз стали для меня китайские христиане. Их в окрестностях Вэньчжоу, как уже говорилось, очень много. Впервые я встретился с христианкой в глухой горной деревушке. В нее приходишь, поднимаясь от Утеса господина Тао по живописному Ущелью Каменных Ворот. Путь долгий, после которого тянет посидеть и закусить. Мы заказали в одном доме обед и поднялись чуть выше к дому, где жила одна из местных христианок.
В большой гостиной, по-китайски неприбранной и бесстильной, уже немолодая хозяйка дома, увидев нас, метнулась к клавесину и, как водится в этих краях, высоким и пронзительным голосом целый час пела нам христианские гимны. Она не назвала своего христианского имени (которым китайцы-христиане обычно гордятся), и я даже не уверен, что оно у нее есть. Плотная, круглая, толстощекая, с большим выпученным ртом и короткой стрижкой, она казалась пионеркой со школьного плаката и излучала такой безудержный оптимизм, какого я давно не видел ни в Европе, ни в России. Пение она прерывала только для того, чтобы показать нам семейные альбомы с фотографиями ее сына и невестки. Сын у нее тоже, как говорят здесь, новой веры, учится в каком-то университете в Ханчжоу, его жена работает при церкви. В конце концов, войдя в раж, она вскочила и стала петь стоя, кланяясь гостям после каждой песни. Пела она на местном диалекте, и когда я попросил ее перевести слова песен на нормативный язык, она, к моему удивлению, ответила, что не знает, как перевести. Любовь к Богу у нее была, видно, совсем родная, корневая. А напоследок она спела песню времен Культурной революции про образцовую народную коммуну Дачжай: встает красное солнце, крестьяне с мотыгами идут на работу и превращают склоны холмов в аккуратные террасы полей, с которых собирают богатый урожай… Я вдруг понял, что для этой простой женщины преображение мира силою веры в Христа и революционный порыв, преображение земли разумом и трудом человека – вещи одного порядка.
Что же объединяет то и другое? Не что иное, как отношение к миру в свете сообщительности, которое
На следующий день вечером отправляюсь со спутниками в местную христианскую церковь. Скромное здание на пригорке, ворота с надписью Иманэйли (т. е. Эммануил – «с нами Бог»). Невольно читаю иероглифы по-китайски, получается что-то несусветное: «Посредством лошади выгода внутри». При церкви все такая же неприбранная комната-канцелярия, убогая богадельня, в молельном зале ни одного образа, на потрескавшейся стене висит большой позолоченный иероглиф «любовь». Простые, скромно одетые люди, не знающие своей деноминации (обычное явление в Китае) и даже, кажется, не имеющие христианских имен. Говорят только на своем диалекте, рассказывают, как я догадываюсь, о разных чудесах в их жизни, случившихся от веры в Христа, молятся горячо. Предлагают высказаться и нам, я отдуваюсь за всех: взбираюсь на кафедру (фактически обшарпанный стол) и, памятуя о любви китайцев к церемониальным любезностям, некоторое время говорю о любви всех «братьев и сестер во Христе». Реакция была довольно холодная. Чуть позже я узнал, что от меня требовалось кое-что попроще: рассказать о чудесах, сотворенных верой в Христа, в моей жизни. После службы прихожане с любопытством разглядывают нас и, конечно, спрашивают, как мы попали в эти глухие края. Услышав, что гости из далекой страны приехали изучать методы оздоровления в даосизме и буддизме, старший из них громко кричит: «Так это же ересь! Верить надо в Христа, и все. Вот я уверовал, и все болезни у меня прошли!» Оказывается, эти полуграмотные крестьяне могут поучить Христовой вере мудрецов с христианского Запада и притом с истинно мужицким практицизмом готовы выбросить за борт все наследие «пятитысячелетней китайской культуры», если их новая вера помогает им в жизни. Было видно, что разговоры европейских христиан про мучительные сомнения и свободу выбора в вере, силу разума и права человека были бы им совершенно непонятны. Их свобода – принять Христа без раздумий, да так, чтобы не отвергнуть мир, а вместе с Христом принять всю полноту жизни и, значит, ее безграничную радость. А радость может явиться только в «стяжании нового».
Вот так «благая весть» христианства органично сливается для этих простых китайцев с их традиционно оптимистическим взглядом на жизнь, потому что в обоих случаях они исповедуют целостное отношение к миру, и их труд в полном согласии с традиционной китайской мудростью сливается с «работой Неба». Знаю, какие возражения наши православные – да и католики – предъявят этим доморощенным христианам Азии. Они скажут, что избыточная экзальтация этих людей на самом деле лишь компенсирует чрезмерную рациональность их восприятия Евангелия – ситуация, свойственная, по правде сказать, всему протестантизму и вообще всякой секте. Стало быть, в их душе нет подлинного мира, и они, в сущности, «пребывают в прелести и ереси». Очень может быть. Но и то верно, что Бог открывался не многомудрым мужам, а неграмотным пастухам и рыбакам и что молитва без сердечной искренности останется втуне. А для этих христиан вера есть сама жизнь, и ее плоды очевидны и реальны.
В чем для меня нет сомнения, так это в том, что для христиан Кедровой долины иноземная религия способна мобилизовать весь потенциал их прирожденного энтузиазма. В этом качестве она соответствует истинной кульминации китайского духа. Я не заметил в прихожанах этой бедной церкви, чтобы они испытывали что-то похожее на комплекс неполноценности перед выходцами из более зрелого, искушенного и богатого христианского мира и вообще каких-либо признаков христианского интернационализма. Они сами готовы учить вере в Христа западных христиан. Когда-то эта непоколебимая уверенность в своем духовном достоинстве, не сказать превосходстве, поразила меня в корейских христианах. Теперь, видно, настал черед китайцев. Но именно потому, что христианство требует от китайцев предельной высоты их духовного энтузиазма, эта пришлая религия, наверное, никогда не станет в Китае ни массовой конфессией, ни ядром национальной культуры. Впрочем, и то верно, что христианский энтузиазм разливается в китайском обществе по давно устроенным каналам циркуляции духовных сил. Церкви там сплошь и рядом буквально именуются общественно-политическими центрами, центрами пропаганды правильного поведения (мы все же в Китае). Рядом с одной маленькой церквушкой я увидел большую доску объявлений с замысловатой надписью (постарался перевести так, чтобы ничего не потерять из оригинального смысла): «Доска пропаганды борьбы передовиков-новаторов за лучшее деятельностное знание». Еще одно проявление энтузиазма, в котором сливается «революционное строительство» компартии и горячая вера в Христа. А на волне этого энтузиазма христианство беспрепятственно вливается в единый поток общекитайской духовности.
То, что среди вэньчжоусцев много христиан, напоминает о том, что они «думают не так, как другие». Но нет ничего более типично китайского, чем быть особенным. В каком-то глубоком смысле эти непохожие на других китайцев, говорящие на непонятном для других диалекте, открытые морю и загранице люди – китайцы до мозга костей.
Истина и стратегия
Какие выводы можно сделать из сказанного?
Начну с самого общего замечания: культура – не наука и даже не философия. Ее истины всецело практичны, существуют только в коммуникации и, следовательно, всегда подаются в риторической оболочке; в них надо верить. А кто верит, тот рискует быть обманутым и стать лузером. Это значит, что истина культуры всегда сопричастна стратегии, служит идеологическим интересам.
В Европе принято противопоставлять истину и стратегию, и это является, может быть, лучшим – хотя, кажется, совершенно незаметным – стратегическим приемом, ибо именно он делает Европу, по крайней мере в глазах ее жителей, образцом для всего мира! Что же касается Китая, то, пожалуй, главным открытием в познании этой страны за последние десятилетия стало осознание – причем почти в равной мере и в самом Китае, и за его пределами – стратегической природы китайской мысли и культуры. Поведение и мышление китайцев, их представления о нравственности и политике, общении и красоте насквозь стратегичны, если согласиться с тем, что стратегический компонент в мысли или действии есть нечто, всегда отсутствующее в данности опыта или знания, отличающее нас от других и даже собственного «я». Мыслить иначе – это всегда стратегическое действие, и его нельзя видеть. Победить незаметно, не нарушая правил «хорошего тона», – вот верх стратегического искусства. Мы видели, что китайская цивилизация стоит на посылке о том, что небытийное в вещи и есть ее подлинное бытие, а пустота в опыте – его высшая реальность. Понятно в таком случае, почему Китай значимо