Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 47)
Придание духовной жизни Тибета бутафорско-виртуальных качеств – еще одна тревожная, полная неопределенности проблема тибетской будущности. На практике эта тенденция, надо заметить, не делает Тибет более открытым. Иностранные путешественники в Тибете находятся под жестким контролем, причем в последние годы – все более мелочным и финансово обременительным. Туристы должны заранее оповестить власти о своем маршруте и получить на него разрешение, они должны ночевать только в специально отведенных гостиницах (за двойную и тройную плату) и регистрироваться в местных компетентных органах. На посещение многих мест требуется особый (конечно, недешевый) допуск, а на месте нужно платить у разных КП. Например, для посещения священной в религии Бон горы Бонри нужно сначала заплатить 50 юаней в местном отделении общественной безопасности, потом 70 юаней за въезд на территорию горы и 200 юаней за посещение находящегося там бонского монастыря. Все вместе выходит под 70 долларов с человека. Монастырю из этих денег не достается ничего. Многие святые места вообще закрыты для посещения иностранцев.
Поразительно, но факт: несмотря на технический прогресс и развитие туристической инфраструктуры, подлинный Тибет за пределами, как говорят в китайской туриндучстрии, «открытых мест», остается сегодня таким же недоступным и таинственным для приезжающих в него, как и сто лет назад. Кто в таком случае будет отрицать, что у каждой страны есть свое предназначение и назначение Тибета в том, чтобы быть «непостижимой тайной» для всего мира?
Что ж, Тибет не смог стать и, наверное, уже никогда не станет рядовым национальным государством. В наши дни он выплеснулся за свои границы и одновременно свернулся, скрылся в них. Он – вне себя и одновременно в глубине своего видимого образа. Он все больше теряет себя и в этом смысле принадлежит постглобальной эпохе
Остается надеяться, что коллизия
Сказано об империях: «Делают пустыню, называют ее миром». Но, может быть, мир – не имперский, а просто мир – расцветает как раз в пустыне просветленного, вечно отсутствующего в себе сердца. Может быть, царство должно пасть, потерять себя, чтобы мир раскрылся во всей его полноте.
Да, Крыша мира охватывает, скрепляет общий дом человечества, странным образом выявляя в узорах ее потолка самые глубокие и самые общие, архетипические образы человеческой души. Но она на самом деле не закупоривает земное пространство. Она растягивает его, делает то, что составляет саму сущность пространства: простирает его. Вот почему в ней можно найти незаметную поначалу трещину, щель, просвет, сквозь которую человек увидит небо. В этом – последний исход человечества.
Памятные места
Дорога на Кайлас
Для иностранцев, не пожалевших двух-трех тысяч долларов за право прокатиться по Тибету, существуют два основных маршрута: на Эверест и на гору Кайлас, священную и для тибетцев, и для индусов. Эверест, конечно, привлекателен, но может разочаровать. Тем более что китайские власти разрешают лишь издали полюбоваться высочайшей вершиной мира, а ненастная погода, столь частая в высокогорье, и вовсе оставляет путника с носом. Ему остается осматривать лотки с поддельным антиквариатом и лезть в мрачную пещеру знаменитого наставника Падмасамбхавы – одно из трех десятков мест медитации, которые великий подвижник оставил потомкам. Маршрут на Кайлас самый продолжительный и гораздо более интересный в культурном отношении. Ежегодно по нему едут тысячи паломников из Тибета, Непала и Индии, чтобы совершить ритуальный обход этой главной священной горы Центральной Азии и заслужить благое перерождение. Верующему ламаисту, последователю древней тибетской религии бон или шиваисту (в Индии Кайлас почитается как трон Шивы) полагается обойти вокруг горы по крайней мере трижды. А тот, кто обойдет Кайлас 108 раз, согласно поверью, отправится прямиком в буддийский рай.
В России, издавна завороженной «тайнами и чудесами» Тибета, Кайлас, как я обнаружил, сильно будоражит поместные умы, порождая то неистовые восторги экзальтированных дам, то безудержный полет фантазии эрудированных писателей. Не имея склонности ни к тому ни к другому, я тем не менее считаю мои восемь[8] путешествий на Кайлас одним из самых значительных событий в своей жизни.
Сегодня наши представления о мире угодливо подсовывают нам масс-медиа – факт вроде общепризнанный, но пока еще, кажется, плохо сознаваемый. Нынешняя действительность подражает не столько вымыслу, сколько электронным симулякрам. Незадолго до первой поездки в Тибет сильное впечатление произвел на меня один западный – кажется, английский – фильм о жизни нынешнего Далай-ламы. Поразили меня, собственно, не режиссура и не игра актеров, во всех отношениях заурядные, а фигурирующие в нем вещи, самые обыкновенные предметы домашнего обихода – все до единого старинные, истертые временем, вобравшие в себя пыль веков и словно светящиеся мудростью поколений. Примитивные, грубые, часто бесполезные, эти свидетели вечности наглядно воплощали живую связь настоящего с незапамятным прошлым, всевременность момента духовного пробуждения и, предназначенные для передачи потомкам, сами увлекали воображение в неведомую будущность. Какой разительный контраст с современной жизнью, где вещи стремительно обновляются и обречены раствориться в пустыне технократического забвения, не зародив в их владельце душевной привязанности; оставив его в положении безликого, бесчувственного «пользователя».
Попав в Тибет, я увидел, что и пейзаж этой самой высокогорной страны являет собой самый наглядный образ вечности, ее незыблемого покоя, вбирающего в себя бег времени. Тибетцы верят, что их горы были созданы в начале времен и будут стоять до конца света. Центральная часть Тибета или собственно Тибет (видимо, от индийской транскрипции тибетского топонима Бё) представляет собой тянущуюся на полторы тысячи верст, слегка извилистую долину Брахмапутры, окаймленную высокими горами. Земля и небо здесь как бы распахнуты друг другу и взаимно отражаются в прозрачных водах рек и горных озер. Горы вытянулись вдоль долины, словно могучие драконы, стерегущие поднебесный мир. Их спускающиеся уступами отроги – как когтистые лапы чудовищ, подернутые бурой шкурой ссохшейся почвы. Над лапами желто-охристыми скалами высятся их крутые бока. А над ними парят в вышине их белые, в черных морщинах, величавые головы. По-над горными кряжами то россыпью, то аккуратными шеренгами плывут облака, словно племя неведомых «водяных людей», задумчивых небесных странников. На редкость неподвижный, но полный скрытого напряжения ландшафт. Драматизм его исходит из неотступного, необычайно острого ощущения несоизмеримости человеческой суеты и бездонного покоя небес.
Тибетский уклад жизни очень точно воспроизводит его природные посылки. В своих материальных основах он еще и сегодня являет постоянство устремлений, незыблемость жизненных основ. Формы тибетской архитектуры и интерьер тибетского дома, традиционные одежды женщин с их многочисленными украшениями, хозяйство и обычаи тибетцев сохраняются – по крайней мере за пределами двух-трех больших городов – в их первозданной и по-своему аскетической полноте, наследующей суровой красоте тибетской природы. В тибетской цивилизации духовной опыт не замутнен условностями светского общения и коммерческой сделки, но непосредственно изливается в жизнь, как горные реки низвергаются с заснеженных пиков в плодородные долины, питая все живое в них. В зеркале тибетской души, как в спокойной воде, ясно видно само Небо – необозримое, бездонное, безупречно прозрачное. Тибетская цивилизация есть аэронавтика духа. Эта преемственность сознания и небесного истока природы не лишена драматизма, ибо предполагает и неустранимый, в последней глубине опыта коренящийся разрыв, хайдеггеровское der Riss, онтологическое различие[9]. Она требует поэтому колоссального духовного мужества духа и беспощадного самоотречения. Этой первозданной трещине бытия соответствует разрыв между значением и смыслом в языке, ею оправдывается ничем не гарантированная будущность и присутствие истины воистину несказанной, баснословной. Суровый аскетизм тибетской природы питает фантастическое изобилие духовной жизни. А жизнь тибетца или, если угодно, жизнь по-тибетски, – это отчаянный и нескончаемый спор, где ставка – сама бесконечность и где не бывает компромиссов. The winner gets it all.