Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 49)

Несколько яков несет главную поклажу. Они идут отдельно, собственными звериными тропами.

Нам предстоит пройти без малого 60 км за три дня. Первый день идем вверх по длинному ущелью. Под ногами бурливый поток с хрустальной горной водой, над головой – отвесные бирюзовые скалы с маленькими водопадами, пещерами и причудливыми башенками на вершинах. Подъем почти не чувствуется, и, если поймать нужный ритм и согласовать шаги с дыханием, можно без отдыха идти довольно быстро. Ночуем, как обычно, в приюте без удобств и даже уборной, которая по-тибетски вообще-то называется «местом несовершенства» и, вероятно, в таком святом месте неуместна. Рядом, на первый взгляд в каком-нибудь километре от приюта, почти вертикально возносится вверх неприступная, подавляющая воображение ледяная стена верхней части Кайласа. Дойти до нее, однако, мало кому удается: далеко, холодно, скользко и в какой-то момент все скрывает густой мрак.

Второй день – самый тяжелый за все время похода: предстоит подняться на перевал высотой 5700 м, а потом идти вниз почти полтора десятка километров. Дыхание изменяет окончательно, среди каменных завалов каждый шаг вверх дается с огромным трудом. Невольно начинаешь молиться. Нет сил созерцать окрестности, и фантасмагорический пейзаж скорее подсознательно входит, я бы сказал, врабатывается в путника по ходу внутренней работы воли, в опыте некой гипнотической сверхреальности. В религии грехи отпускаются. В опыте реальности фантасмагорического мир распускает свою хватку над сознанием, дух побеждает мир. Облегчение приходит из чисто духовного источника – когда физических сил уже не остается. Но к искренне молящемуся оно действительно приходит.

Перевал приносит короткий отдых и упоительное чувство победы. Теперь можно посмотреть на проходящую мимо вереницу паломников: простых тибетцев в разбитых кедах, закутанных в шарфы индусов, сидящих неподвижно верхом, бонцев в пестрых халатах и каких-то особенно умных собак, чинно следующих за хозяином. Потом начинается головокружительный спуск с перевала мимо самого высокого в мире озера и самого низкого ледника, каменистых ложбин и крутых обрывов. Еще через пару часов, окончательно выбившись из сил, останавливаемся в юрте-харчевне. Я сонно потягиваю ча-су-мо – чай с маслом и солью, к которому издавна имею привычку (на русском Дальнем Востоке его называют «сундук», и в этом слове слышится отдаленное созвучие с его тибетским прототипом). Где-то недалеко отсюда есть озеро с водой, исцеляющей зрение, но посещать его, как и все места за пределами установленного маршрута, запрещено, да и нет времени идти туда.

Однако чай быстро восстанавливает силы. И оставшиеся десять с лишним километров пути вниз по ущелью даются уже без труда.

Опять ночуем в горном приюте без света и воды и с темной, пропитавшейся кизячным дымом юртой-харчевней.

На третий день осматриваем расположенный рядом небольшой монастырь с пещерой, где великий поэт и подвижник тибетского Средневековья Миларепа много лет сидел в медитации и где он искал тайный ход во внутренние чертоги Кайласа, где, как верят тибетцы, день жизни равен целому году на земле и скрывшиеся от мира мудрецы открывают тайны мироздания своим избранникам. За монастырем стоит камень с отпечатком ноги Миларепы. Все эти следы святости как будто придают сил: оставшуюся часть пути проходишь на одном дыхании, любуясь красивым ущельем, сквозь которое проходит тропа, очертаниями далеких гор в прозрачной дымке.

Если вдуматься, паломничество вокруг Кайласа выстраивается как цельное музыкальное произведение. В нем есть увертюра, когда при подъезде к святой горе во всей ее красе открывается ее снежная шапка. Есть начальная часть, готовящая душу к испытанию, после чего друг друга сменяют драматическая кульминация, чувство пережитого свершения и радостный финал.

Посещение Кайласа, конечно, не обязательно сопровождается великими озарениями, которые переворачивают всю жизнь человека. Но память о нем, опыт духовной работы на тропе коры остается в паломнике навсегда. Кому как, но для меня главной наградой за паломничество на Кайлас стало ощущение заново открытого покоя, светлой умиротворенности, приходящих, как ни странно, вместе с опытом фантасмагоричности мира. Теперь я знаю, что только так человек может стать, а не просто остаться, тайной.

Царство Курги

Паломники, совершившие кору на Кайласе, много потеряют, если не посетят древнее царство Курги (кит. Гугэ). Для этого нужно сначала проехать сто с лишним километров на запад по трассе, ведущей к Нгари (кит. Али), а потом свернуть на юг. Поначалу дорога ведет через два крутых перевала. Раньше она была из разряда проселочных, и в дождь раскисшая глина на перевалах доставляла немало волнений водителям. О превратностях пути в Курги в прежние времени напоминают остовы машин, виднеющиеся кое-где на дне обрывов. Теперь здесь проложено асфальтированное шоссе, и от Кайласа до Курги можно легко добраться за один день. Не знаю, радоваться ли доступности этого места для массового туризма.

Можно пройти и другим путем, который, правда, требует гораздо больше времени и дополнительных пропусков: свернуть от трассы у поселка Мойн сер и, преодолев десяток километров по грунтовой дороге, выехать к горячим источникам Тиртхапури и необычному монастырю, укрывшемуся на скале за длинным рядом охристо-розовых ступ. На источниках несколько лет назад построили цивилизованные купальни, но они работают с перебоями. Вокруг монастыря тоже принято совершать кору с дюжиной примечательных мест. Когда-то она даже считалась обязательным приложением к коре вокруг Кайласа. Здесь сразу чувствуешь, что попал в другой мир: вокруг обрывистые белесые скалы, полноводная река, а в архитектуре и фресках монастырей очень заметно влияние Индии. От Тиртхапури нужно двигаться на запад вдоль реки Слоновый Источник (в западной литературе ее называют Сатледж), стекающей с того же Кайласа. По пути попадаются руины древних селений, заброшенные монастыри, пещеры отшельников.

Выбрав же более удобный маршрут, едешь после перевалов еще сотню километров по пустынному плоскогорью и под конец даже начинаешь задумываться, не напрасно ли ввязался в это скучное путешествие. Но все сомнения пропадают, когда с вершины обрыва впервые открывается панорама местности, где находилось царство Курги: внизу разбегаются изломанными рядами-волнами скалы желто-бирюзово-лазоревых, с изумрудными и пурпурными вкраплениями, цветов. На горизонте эти странные волны упираются в заснеженные хребты, а на переднем плане они ровными, словно отвесом выверенными уступами с наросшими на них кое-где песчаными барханами спускаются в широкую долину. Здесь в самом деле было доисторическое море, и эти скалистые уступы, напоминающие античные колонны или лапы чудовищ, а тибетцам, конечно, священные ступы, – результат извержений вулканов и постепенного понижения уровня моря. Сейчас здесь почти нет воды, и в воздухе носятся тучи сухой и мягкой, как цемент, пыли.

Дорога сбегает серпантином к реке и через недавно поставленный мост приводит в городок Тулин – центр этого края. Ничего особенного: пара пыльных улиц, а теперь и пара относительно комфортабельных гостиниц. Но здесь есть две жемчужины Тибета: старинный монастырь и дворец правителя царства Курги, встреча с которыми искупает все дорожные тяготы. Ну и, конечно, фантастический пейзаж вокруг. Аскетический пейзаж резких контрастов света и тени, формы и пустоты, который разрушает всякое согласие и целостность, ничему не дает быть, не позволяет ничем насладиться, каждой своей частицей обрывает существование вещей и в итоге предъявляет какую-то неведомую, невозможную жизнь после жизни, жизнь в смерти. Этот пейзаж сталкивает все формы с их инобытием и потому заставляет пережить невозвратность уже бывшего, иллюзорность видимого, тщету упований. Пейзаж-призрак, пейзаж-инвалид, уязвленный своей немощью. Утесы со своими уступами-колоннами – как мавзолеи безвестных героев. В окрестном «каменном лесу» – миниатюрном геологическом заповеднике – скалы-деревья выставили небу свои культи. Река Слонового Источника, бессильно катящая свои мутные воды в Индию, – как хирургический разрез на рыхлом теле долины.

Здесь смерть и ее уродство как бы витают повсюду, и недаром в ущелье около дворца есть пещера, куда, как сказывают, сваливают останки нежеланных мертвецов. Сунул руку в дыру – и вот она, смерть. В Курги она даже доступнее, чем в других местах Тибета.

Осматривать дворец Курги лучше на рассвете. Поскольку весь Китай живет по пекинскому времени, это происходит, к счастью, не слишком рано. Затемно нужно проделать путь в 20 километров среди пыльных утесов, а по дороге, как заведено нынче в «Тибете Китая», заплатить сотню юаней с человека полусонному смотрителю в палатке, что, разумеется, не освобождает от покупки входного билета во дворец. С въездом во дворцовый комплекс свои странности. Иногда приходится оставлять машину вдали от него, иногда можно подъехать к самым воротам. В любом случае посетителю предстоит подняться на почти отвесный холм высотой в пять сотен метров.

У подножия холма обитали простые подданные царства: воины, мастеровые люди, духовные лица. Археологи насчитали здесь остовы 445 жилых построек, 879 пещер, служивших помещениями для дворцовой стражи, 58 сторожевых башен, 28 храмов, 10 оборонительных стен и даже 4 туннеля. Относительно хорошо сохранились только два буддийских храма, именуемых по цвету их стен Белым и Красным. Оба построены в XV веке, во время очередного буддийского ренессанса в этих краях. Местные энтузиасты сумели частично защитить их от вандализма хунвэйбинов, и теперь их внутреннее убранство дает редчайшую возможность увидеть подлинные образцы средневекового искусства Западного Тибета: искусно выписанные, вспыхивающие на свете сусальным золотом фрески охристо-зеленых тонов, столь же тонко сработанные статуи будд с ликами, застывшими в нежно-покойной улыбке, – такую теперь нигде не увидишь. Некоторые статуи разбиты, и их головы лежат на куче обломков как памятник собственной красоте.