Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 48)
Жизнь в Тибете регулируется цельностью духа и сердечным пониманием, которыми творится ритуал. Ее нужно не понимать, а принимать, открывая сознание безмерной шири небес. Тибетцам, как и русским, чужда мера в общении, создающая светскую культуру, но в отличие от русских в них нет ни расслабляющего благодушия, ни тем более культурного озорства, заставляющего испытывать на прочность все жизненные нормы и ценности.
Признаюсь, я еще не встречал народа, столь неумелого или, вернее сказать, неискушенного в бытовом общении. Магазины, управляемые тибетцами, – большая редкость. Клиентов в своих забегаловках и постоялых дворах они часто обслуживают как бы нехотя, с равнодушным видом, без малейшего понятия о туристическом и гостиничном менеджменте. На просьбы и даже на попытки заговорить с ними на их языке отвечают неопределенной ухмылкой, в которой видны и почти детское удивление, и застенчивость, и даже ироническая насмешка над собой. Дети и даже взрослые мужчины охотно клянчат деньги, видимо, полагая (тут я домысливаю от себя), что деньги надо получать как подарок, а не зарабатывать. В тех же не слишком частых случаях, когда мне удавалось дожать собеседника и получить от него ответ, я обычно с горечью убеждался в том, что он попросту не понимает вопроса и только поддакивает из вежливости или сочувственно охает в ответ.
Все это вовсе не означает, что тибетцы замкнуты и недружелюбны. Напротив, они – народ на редкость добродушный и предупредительный. Скорее тибетцы, как всякий народ, воспитанный в лоне ритуалистической культуры, превыше всего ценят безмолвное,
На таком, так сказать, общественно-природном фоне и разворачивается путешествие на Кайлас. Этот фон с трудом уступает место космополитическому модерну. Даже Лхаса, несмотря на вкрапления модных бутиков и англоязычных надписей, производит впечатление глубоко провинциального города, не догадывающегося о существовании моды и уж тем более светского шика. Площади и переулки вокруг обжитых туристами монастырей заставлены лотками торговцев сувенирами. За ними – магазинчики и закусочные, которые почти все принадлежат китайцам. В первой же забегаловке, куда я зашел перекусить, две чумазые тибетские девочки лет десяти бросились ко мне с протянутыми ладонями. Я дал им поесть, и они с жадностью набросились на еду. Было видно, что они предоставлены сами себе и что попрошайничество – их единственное занятие. «Пошли вон, мерзавки!» – прикрикнула на них китайская хозяйка закусочной. «Сама мерзавка!» – спокойно парировали девочки и невозмутимо доели свою добычу.
Высокогорье постоянно напоминает о себе: болит голова, стучит в висках, сердце рвется из груди, легкие впустую прокачивают воздух, не снимая одышки. Приспособиться к этим ощущениям невозможно, и чувствуешь себя совершенно беззащитным пред неведомыми и грозными силами. Остается терпеть и надеяться на лучшее. Вот она – вездесущая аскеза по-тибетски. В первую ночь почти никто не может спать. А на следующее утро мы выезжаем из Лхасы на трех потрепанных джипах «Тойота Лэндкруизер» китайской сборки – единственном средстве передвижения в этом горном краю, пока еще почти не имеющем асфальтированных дорог. Первые пятьсот километров от пути – до города Лхаце – пролегают по относительно густо заселенному отрезку долины Брахмапутры. Вдоль дороги тянутся деревни, застроенные однотипными домами в форме буквы «П». Просим нашего тибетского гида организовать нам посещение какой-нибудь тибетской семьи. На одном из привалов он договаривается, как мне показалось, с первой попавшейся хозяйкой. Та радушно приглашает нас к себе. Проходим через клеть, где держат скотину, и по грубо сколоченной деревянной лестнице поднимаемся в жилое помещение. Дома только женщины и дети, да еще немой племянник хозяйки, столяр по профессии. В отсутствие мужчин женщины занимаются изготовлением грубых копеечных благовоний и разной поденщиной. Нас угощают кислой самодельной брагой, охотно показывают семейные реликвии и фото. За гостиной находится комната с домашним алтарем и неизменным портретом лояльного Китаю Панчен-ламы (держать портрет Далай-ламы или какие-либо материалы о нем в Центральном Тибете строго запрещено).
На исходе дня впервые попадаем в ламаистский монастырь, спиралью, как ракушка, обвивающий крутую скалу – гениальная находка строителей. Просторные залы с высокими статуями Будд, вспыхивающими в полумраке золотыми блестками, длинные скамьи для лам, читающих сутры, по стенам – полки с древними рукописями в парчовых чехлах (непременный атрибут любого монастыря), мальчик-послушник, торгующий сувенирами у алтаря, на стенах красочные фрески, в переходах – приделы отдельных божеств.
В Шигацзе, втором по величине городе Китая, осматриваем огромный монастырский комплекс – резиденцию Панчен-ламы. Помимо ламаистских святынь у главного зала стоит большой каменный фаллос – дань тантристским культам. Внутри зала на высоком постаменте выставлена позолоченная мумия (точнее, засоленное тело) местного святого. Большая часть монастыря отведена залам, где ламы – все преклонного возраста – читают молитвы за благое перерождение душ. Рядом торгуют одеждой, которую родственники умершего отдают в монастырь. Тут же стайки послушников. Перед службой они часто состязаются в знании сутр: культура диспута в Тибете всегда стояла очень высоко. Задающий вопрос громко хлопает в ладони и выставляет правую руку вперед, как бы подчеркивая острие темы. Проигравший в споре обязан доложить об этом учителю и восполнить пробел в образовании.
Ночуем в каком-то постоялом дворе в тибетском стиле и, следовательно, без всяких удобств. На всю гостиницу – один умывальник казарменного образца. Потом два дня трясемся по грунтовой дороге, то и дело застревая среди самосвалов и бульдозеров. На трассе кипят строительные работы: власти торопятся провести асфальтированное шоссе до самого Синьцзяна. К вечеру второго дня, миновав первый КПП, въезжаем в городок Сага: три улицы, пара современных отелей и маленьких супермаркетов, отделение Китайского банка и вездесущий «China Mobile». В гостиницах, впрочем, нет горячей воды. Нас ведут к приезжему китайцу, который держит несколько душевых кабин и, кажется, очень доволен своим небольшим бизнесом. Не только в душевых, но и в гостиницах, и в магазинах работают только китайские переселенцы, в большинстве своем из соседней провинции Сычуань, но встречаются выходцы из центрального региона и даже Маньчжурии.
Последний день пути пролегает по почти пустынной местности. Джипы ползут в облаке пыли среди величественного, но однообразного пейзажа.
Время как будто замирает. Суетность отступает перед покоем. Редкие остановки у юрт. Сонные тибетки встают с матрацев, чтобы дать нам еду. На исходе дня застреваем у второго КПП. Солдаты с деланно равнодушным видом, но добросовестно роются в наших чемоданах в поисках «вредной» литературы. Не обнаружив ничего крамольного, так же равнодушно удаляются. (Теперь обыск отменен. –
На следующий день объезжаем Манасаровар и осматриваем местные монастыри – их здесь несколько. Места, говорят тибетцы, для духовного подвига подходящие: уединенные и святые. Берега озера, правда, почти везде топкие, и подойти к воде невозможно. Вдоль берега вьется мошкара. В одном из монастырей старый настоятель с изрезанным морщинами лицом рассказывает о смысле паломничества на Кайлас: обходя гору, говорит он, нужно думать не о собственном благополучии, а о счастье близких или даже всего человечества; спасает не обряд, а искреннее милосердие. Выйдя из монастыря, заезжаем на озеро смерти. Что-то демоническое в нем и вправду есть: лежит оно в мрачной, лишенной растительности котловине, из его недвижных вод поднимается пара таких же мрачных островов, похожих на горы шлака. Мягкий песок у его берега оказывается западней: колеса джипов прокручиваются в нем, и машины приходится чуть ли не на руках выносить обратно.
Но вот и Кайлас, окутанный покровом легенд, как облака толстой пеленой окружают его странно-правильный конус. Для индусов он обитель Шивы, для буддистов – образ рая и самого Будды, а для последователей бон – воплощение основателя их религии Тенпа Шенраба, который вошел в гору в облике огромного белого яка. Ночуем в маленьком грязном поселке Тарчин у южного склона горы и с утра начинаем