Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 92)

Были все основания считать эту отставку симуляцией (и она действительно была таковой), но в Париже уже так устали от войны, что никто не стал требовать от короля дополнительных подтверждений и деклараций. Формально основное требование оппозиции было выполнено, и теперь ей оставалось добиваться общей амнистии.

Но ее правительство давать не собиралось. В эдикте, зарегистрированном Понтуазским парламентом 26 августа, из амнистии были исключены зачинщики погрома 4 июля. Отказавшись от сношений с незаконным муниципалитетом, двор решил организовать контрпереворот.

23 сентября в Париже была распространена королевская прокламация, приказывавшая жителям столицы браться за оружие, чтобы восстановить старый, низвергнутый 4 июля муниципалитет. В Пале-Рояле состоялось большое собрание буржуа-роялистов. На их сторону под лозунгом «Да здравствует король, долой принцев!» перешла городская милиция, и уже 24 сентября Бруссель подал в отставку.

13 октября Конде выехал из Парижа, чтобы потом еще семь лет воевать против своей страны вместе с испанской армией. На другой день муниципалитет был восстановлен в том составе, в каком он был до 4 июля; Бофор также сложил с себя полномочия губернатора. Теперь король мог въехать в столицу, что и произошло через неделю, 21 октября. Утром следующего дня Гастон Орлеанский, подчиняясь приказу племянника, выехал в свои земли, где ему и предстояло жить до смерти в 1660 г.

22 октября состоялось королевское заседание воссоединившегося парламента, в который вернулись «понтуазцы». Место и время были символичны: заседание состоялось не в Дворце Правосудия, а в Лувре, где теперь обосновался король (что демонстрировало подчиненность парламента), — и это была четвертая годовщина Октябрьской декларации, которую нужно было отменить фактически, не делая этого открыто.

Началу собрания, до появления короля, предшествовало предварительное обсуждение, проведенное Сегье и Моле. Только тут парламентарии узнали, что десять их коллег, поименно упомянутых в декларации об амнистии, которую им предстояло зарегистрировать, будут репрессированы, подвергнуты высылке из Парижа. Чтобы не было неуместных протестов (а их, очевидно, опасались), Сегье и Моле обещали лично просить короля о скором прощении виновных. Конечно, это было грубым нарушением принципа неприкосновенности судей, и дело не менялось от того, что самому парламенту предстояло утвердить «проскрипционный список»: было общепризнано, что на королевском заседании свободы обсуждения не бывает. Ставя судьбу гонимых коллег в зависимость от милости монарха, а не от введенной ими правовой новации, парламентарии молчаливо признавали, что Октябрьская декларация в сложившейся обстановке неприменима.

Итак, из амнистии были персонально исключены: среди парламентариев Бруссель, Виоль, Кулон и др.; среди аристократов Бофор, Ларошфуко, Лабулэ и др. Всем им были отправлены приказы немедленно покинуть столицу, принеся перед этим присягу в том, что они больше не будут выступать против короля. Все сразу повиновались (кроме Брусселя, который предпочел скрываться в Париже; двор закрыл на это глаза). За изгнанных парламентариев действительно стали просить их коллеги, и всем им вскоре поодиночке было разрешено вернуться и занять свои места в парламенте.

Парламенту было строго запрещено заниматься делами общегосударственного значения и управлением финансами. Разумеется, этот запрет не следует понимать слишком расширительно: никто не собирался отказываться от старого обычая регистрации в парламенте фискальных эдиктов и отменять утвердившееся право парламента на представление ремонстраций. Дело было в другом — многие парламентарии были весьма склонны проявлять инициативу, когда речь шла о контроле за исполнением Октябрьской декларации, и даже не считали нужным согласовывать с монархом отдаваемые в связи с этим распоряжения. Именно этой функции, права следить за исполнением (точнее, неисполнением) реформаторского законодательства парламент отныне лишался.

Наконец, парламенту запрещалось выступать с персональной критикой министров (de rien prononcer contre ceux qui sont appelés au gouvernement) и требовать их отставки[844]. Смысл этого пункта был ясен: уже 26 октября король отправил Мазарини приглашение вернуться во Францию. Кардинал не спешил с возвращением, используя свое пребывание на границе для набора новых наемников во французскую армию. Он вернулся в Париж неоспоримым господином 3 февраля 1653 г. К тому времени другой кардинал — Рец — был арестован (19 декабря) и заключен в Венсеннский замок: несмотря на все заверения в лояльности, талантливый мастер интриги продолжал внушать опасения.

За политическими контрреформами пришел черед экономических. 6 декабря постановление Госсовета отменило поправку к Октябрьской декларации, ограничивавшую ежегодные размеры расходов по ordonnances de comptant мизерной суммой в 3 млн л., — отныне правительство могло не стесняясь платить в этой удобной форме завышенные проценты своим кредиторам. Эта поправка была принята в ноябре 1648 г. Счетной палатой (см. гл. VI) и отмена ее была зарегистрирована там же методом королевского заседания (особу короля представлял его младший брат).

Затем принялись за пересмотр и основного текста Октябрьской декларации. Акт о восстановлении ряда пошлин со ввоза вина в Париж на общую сумму в 58 су 6 д. с мюида, отмененных парламентом в октябре 1648 г. (ст. 2 декларации), был отправлен на регистрацию почему-то в Налоговую палату и верифицирован там под большим нажимом 30 декабря, с оговоркой «только на время войны».

31 декабря было устроено новое королевское заседание в парламенте, где были зарегистрированы сразу 13 фискальных эдиктов. В былые времена парламентарии непременно пожелали бы обсудить каждый из них отдельно, уже без монарха, но теперь это никому не пришло в голову. А между тем восстанавливались все должности и поборы, упраздненные Октябрьской декларацией! Тут же был отменен июльский эдикт 1648 г. об учреждении Палаты правосудия (так с тех пор и не собравшейся). Как обычно, за эту отмену финансисты должны были выплатить особый сбор.

Лишилась силы и ст. 6 декларации, предусматривавшая парламентское расследование условий выкупа рент с 1630 г. и аннулировавшая все выплаты по рентам, учреждение которых не получило парламентской верификации. Теперь все расследования отменялись, аннулированные ренты восстанавливались. Все права казны были конвертированы в специальные сборы, сданные на откуп: получившие выкуп «из 14-го денье» платили 15,7 % от полученной суммы, «из 18-го денье» — 36,7 %.

(Напомним, что по Октябрьской декларации первые должны были вернуть всю сумму выкупа целиком, а вторые — сверх того и излишек над законным процентом в четверном размере.) Владельцы восстановленных рент, как и перекупщики рентных обязательств, выплачивали двойной размер от суммы ренты. Впрочем, получение всех этих сборов шло туго; в 1660-х годах этим делом будет заниматься Кольбер[845].

Естественно, новые эдикты мотивировались потребностями военного времени — конца войне было по-прежнему не видно. Длительная смута не могла не обернуться крупными поражениями. В сентябре 1652 г. испанцы отвоевали Дюнкерк. В октябре французы потеряли 12 лет находившуюся под их властью Каталонию. Свое военное превосходство приходилось доказывать заново. В самой Франции все еще держался мятежный Бордо, под номинальной властью Конти и при фактической плебейской диктатуре ормистов; королевская армия вступит в столицу Гиени только 3 августа 1653 г.

2 января 1653 г. скончался сюринтендант финансов Лавьевиль. На его место были назначены (7 февраля) два сюринтенданта, Сервьен и Фуке; последний со временем взял на себя функции главного организатора доходов. Основные принципы своей политики он изложил в одной из записок на имя Мазарини: «Никогда не угрожать банкротством, не говорить о банкротстве 1648 г. иначе как с отвращением, как о причине беспорядков в государстве, дабы никто не мог и подумать, что мы способны его повторить; никогда не урезать ни рент, ни жалованья… не говорить об обложении финансистов, угождать им и, вместо того чтобы оспаривать законность их процентов и прибылей, раздавать им вознаграждения и возмещения… Одним словом, главный секрет состоит в том, чтобы дать им получать прибыль»[846]. Эта программа была диаметрально противоположна политике Парламентской Фронды, и финансисты вновь осознали себя хозяевами положения.

Не следует думать, что поражение Фронды привело верховные палаты к полной покорности. Признание парламентом своего поражения не означало безоговорочной капитуляции[847]. Оправившись от первого шока, он вернулся к обычной практике верификации эдиктов, представления ремонстраций; в нем звучали антифинансистские речи, сетования о народных бедствиях… Но все это было привычно и для двора не опасно. Дух масштабных реформ 1648 г., дух Палаты Святого Людовика навсегда покинул Дворец Правосудия.

Заключение

Историки привыкли рассматривать административную историю Франции под одним углом зрения: это страна, где на протяжении веков (с XII в., когда началось преодоление феодальной раздробленности) происходил постоянный процесс усиления центральной власти. Были кризисы, короткие или продолжительные, но они преодолевались и страна продолжала идти по этому пути. Три отмеченные нами этапа в развитии французского абсолютизма — судебная, судебно-административная и административно-судебная монархия — соответствовали поступательному движению по этой линии. И после падения абсолютизма — Учредительное собрание унифицирует страну, разбив ее на множество мелких, примерно равных департаментов… Якобинцы подавляют склонности к федерализму… Наполеон наводит военную дисциплину. И в наши дни — хотя никто не может отказать Франции в звании демократической страны — а все же префекты департаментов (по-нашему, губернаторы областей) назначаются правительством и местные представительные собрания их не утверждают, но сами находятся под их контролем и вопрос лишь в степени этого контроля (ослабевшего после реформ 1982 г.). Страна стольких революций, Франция дала миру не только слово «баррикады», но и слово «бюрократия».