Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 93)

Рассмотренная в этой перспективе, чем была бы Парламентская Фронда? Реакцией на непреодолимый прогресс? Беспринципной смутой? Капризом истории? Чтобы понять, что это не так, нужно осознать, что был другой путь развития, путь укрепления судебно-правовых начал, и здесь тоже были свои этапы поступательного движения. Конституирование парламентов и других судейских трибуналов как заинтересованных в охране своих прав корпораций — провозглашение принципа практической несменяемости судей — утверждение связанного с обычаем регистрации королевских актов в судебных трибуналах права судей на представление ремонстраций — осознание судьями своей роли хранителей законности и, в этом качестве, своего превосходства над другими сословиями — укрепление позиции судейских благодаря системе продажности и наследственности должностей, особенно после введения полетты…

Вначале оба пути развития французской государственности шли параллельно, судейские не видели для себя опасности в усилении административных методов управления. Но при Ришелье, особенно в связи со вступлением Франции в Тридцатилетнюю войну, перевес администрирования становится столь явным, что представляющий традиционное, законосообразное начало судейский аппарат, не переставая обслуживать определенные интересы абсолютной монархии, в то же время оказывается в хронической оппозиции к правительственной политике. Два пути пересеклись, интересы судей и администраторов столкнулись — и этим исторически подготовленным конфликтом стала Фронда.

Форма этого столкновения, естественно, зависела от конкретной политической обстановки. Ситуация регентства облегчала положение парламентариев: было легче поставить под вопрос границы власти регента, чем совершеннолетнего короля. Но успеха в борьбе это не гарантировало — в 1645 г. правительство очень легко покончило с острым кризисом оппозиционности в Парижском парламенте.

Концепция Б.Ф. Поршнева, связанная с изучением им темы народных восстаний, должна была создать впечатление, что Фронда возникла на гребне этих волнений как их закономерная кульминация. Это было не так — Фронда началась, когда в провинциях было затишье (этот факт признает и сам Поршнев), когда улеглась волна антиналоговых выступлений первых двух лет регентства: народ терпел, надеясь на близкое заключение мира. В отличие от Великой революции, начало которой было во многом спровоцировано жесточайшим продовольственным кризисом, Фронда началась, когда ситуация на хлебных рынках была вполне нормальной (и лучшей, чем в первые годы регентства, когда была заметной, но отнюдь не катастрофической тенденция к росту дороговизны). И все же она началась как неожиданный повсеместный взрыв страстей «забастовавших» налогоплательщиков по сигналу из центра.

В ситуации действительно было много необычного и неожиданного для двора, введенного в заблуждение видом внешней стабильности и допустившего немало ошибок. Трудно было представить себе, что лидерами оппозиционного движения будут не какие-либо аристократы (подавляющее большинство их вначале было как раз лояльным к правительству), а верховные судьи; что парижане покроют столицу баррикадами, встав на защиту не популярного принца, а простого парламентского советника — таких примеров история Франции еще не знала.

Главной ошибкой правительства, безусловно, был отказ от заключения очень выгодного мира с Испанией в январе 1648 г. Если бы эта война тогда кончилась — Фронды бы не было, и конфликт между судьями и администраторами проходил бы в форме споров о способе перехода к бюджету мирного времени, а социальную напряженность можно было бы разрядить судебным преследованием финансистов. Но эта возможность была упущена.

Для взрыва Фронды — продолжим это сравнение — нужно было, чтобы накопилась «критическая масса» взрывчатого вещества. Это и произошло в последних числах апреля 1648 г., когда регентша демонстративно отвергла все ремонстрации парламента по группе новых фискальных эдиктов, показав полное нежелание двора считаться с мнением верховных судей, а через несколько дней после этого было получено известие о падении Неаполитанской республики, что означало крах всех надежд на близкое заключение мира. После этого достаточно стало одного неосторожного движения правительства (попытка провести продление права на должности для младших верховных палат в необычной, а потому уже подозрительной форме), чтобы началась катастрофическая реакция.

Задетые этим решением палаты обращаются за помощью в парламент, признав его лидерство, и раздраженный пренебрежением двора парламент решает (13 мая 1648 г.) вступить в союз с обиженными коллегами, создав для защиты общих корпоративных интересов совместно с ними совещательную Палату Святого Людовика. Это — крах политики правительства, всегда стремившегося разделить и противопоставить друг другу верховные судебные трибуналы. Правда, пока еще речь идет об отстаивании частных интересов судейской элиты, но общество ожидает от новой авторитетной палаты предложений о решительных, масштабных реформах, и эта обстановка радикализирует настроения многих верховных судей. Растерянное правительство еще пытается проводить политику запретов и репрессий, но чуткий рынок государственного кредита реагирует сразу, и в стране, ведущей тяжелую войну, начинается финансовый кризис.

Столкнувшись с сопротивлением министров, парламентарии чувствуют потребность в народной поддержке. В парламенте начинают звучать голоса о том, что главной задачей союзных палат должно стать облегчение тягот разоренного войной народа, и к концу июня эта точка зрения становится преобладающей. Как только в провинции приходят слухи, что парижские судьи хотят облегчить налоговое бремя, сразу же разгорается пожар — массовый и повсеместный отказ от оплаты податей, сопровождаемый народными волнениями. Аппарат власти на местах был парализован: парламент поддержал предложение Палаты Святого Людовика об отзыве всех провинциальных интендантов. Так началась Фронда.

На первых порах министры питали иллюзии о возможности договориться с парламентом на основе компромисса, после чего успокоившийся народ возобновил бы платежи налогов, пусть и на пониженном уровне. Но вскоре им пришлось убедиться в несостоятельности тактики уступок, и не только потому, что парламентарии не желали отказываться ни от одного из своих требований: народ шел дальше парламента и не хотел платить ничего, даже и те поборы, против которых не возражали верховные судьи.

Две попытки правительства перейти в контрнаступление окончились провалом. Арест популярного лидера оппозиции Брусселя обернулся августовскими Днями Баррикад. Попытка запугать парижан методом косвенной угрозы — сентябрьско-октябрьским кризисом, за который двору пришлось расплачиваться дарованием декларации 22 октября 1648 г., где весь текст от начала до конца был составлен самим парламентом. Оставалось прибегнуть к прямой военной операции с установлением продовольственной блокады Парижа. Парижская война (январь — март 1649 г.) стала кульминацией Парламентской Фронды.

Идеологическая позиция парламента не позволяла ему четко обосновать законность своего открытого противостояния воле государя. Этому мешало принятие принципа единого и нераздельного суверенитета, целиком принадлежащего монарху; все постановления парламента подразумевали оговорку «если то будет угодно королю». Парламент считал себя непременным участником осуществления королевского суверенитета, но не обладателем какой-либо его доли. Судейская элита полагала, что королевские акты должны проходить процедуру верификации в верховных судах, при полной свободе обсуждения, после чего судьи обязаны сообщать монарху свои замечания в виде ремонстраций. Однако рассуждения о возможной регламентации, упорядочении отношений между королем и верховными судьями считались нежелательными и даже опасными — в идеале личная власть короля и власть парламента мыслились как нераздельные формы проявления неделимого суверенитета. Не существовало точных правил, в какие сроки верховные суды должны рассматривать поступившие к ним эдикты и даже сколько раз они могут представлять ремонстрации на одну тему, после отклонения монархом предыдущих ремонстраций. Оставался спорным вопрос о том, могут ли судьи в рабочем порядке, без согласования с королем, вносить поправки в текст королевских актов. Благодаря всем этим неясностям у верховных судов было немало возможностей тормозить и саботировать проведение в жизнь нежелательных эдиктов, но это все-таки было одно, а открытое сопротивление — совсем другое. В парламенте не было внутреннего единства, происходила борьба между умеренным и радикальным крылом, соотношение сил постоянно менялось и только к концу Парижской войны перевес умеренных стал достаточно устойчивым.

Силу парламенту придавала взятая им на себя роль защитника народа от выколачивавших из него налоги откупщиков и провинциальных интендантов. Эта роль была для него тем естественнее, что властвование интендантов и финансистов означало утверждение чрезвычайных, административных методов управления, подрывавших значимость традиционного судейского аппарата; «враги народа» были и его врагами. Опора на народные симпатии позволяла радикальному крылу парламентской оппозиции предлагать меры, выходившие за рамки традиционного легализма. История Фронды дает целый ряд таких «идеологических прорывов».