Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 94)

Создание Палаты Святого Людовика с тех пор как было решено, не ограничиваясь защитой частных интересов судей, разрабатывать в ней проекты коренных государственных реформ, означало присвоение себе верховными судьями впервые в истории права законодательной инициативы — до тех пор они ограничивались рассмотрением актов, присланных им правительством. Правда, в принципе эти проекты подлежали утверждению регентшей, но в той ситуации у нее не было возможности заблокировать популярные реформы, тем более что начать повсеместное уголовное расследование деятельности интендантов парламент, пользуясь своей прерогативой верховного суда, готов был не спрашивая никакого разрешения. При составлении большой декларации 22 октября 1648 г. дело зашло уже дальше простой законодательной инициативы: парламент подготовил весь ее текст (правда, по поручению королевы) и настоял на том, чтобы правительство не делало к нему никаких поправок.

В ходе Фронды проявилось стремление Парижского парламента, несмотря на его уважение к правам провинциальных коллег, говорить непосредственно от имени всей Франции. Именно парламент поставил вопрос об отзыве интендантов не только из его округа, но из всех французских земель. Во время Парижской войны, в постановлении о союзе с Эксским парламентом, добивавшимся избавления от навязанного ему удвоения состава, была провозглашена новая доктрина: Парижский парламент является «источником и матрицей» других парламентов, а потому его утверждению подлежат все акты об изменениях в составе провинциальных верховных палат, сам же он может по праву именоваться Парламентом Франции.

Парламент не мог бы считать себя защитником народа, если бы не придавал особое значение вопросу о снижении тальи. Эта сфера интересов для него была новой: никогда до того верховные суды не вмешивались в важнейшую прерогативу монарха — возможность бесконтрольно, «по потребностям» устанавливать размеры основного прямого налога. Правда, пока речь как будто шла о временном вмешательстве, о регламентации бюджетных цифр 1648–1649 гг. Но правительство не могло быть уверено, что парламент не захочет продолжить эту практику. Очень уж упрямо он торговался о размерах скидки, доходя даже до пренебрежения элементарной политической корректностью: так, верифицировав королевскую декларацию с пунктом о снижении тальи, он счел возможным в публикуемом для общего сведения тексте акта верификации оговорить свое намерение просить королеву о еще большем снижении, дав понять народу, кто является его истинным благодетелем.

Важнейшей и беспрецедентной юридической новацией, призванной покончить с практикой административных арестов, стало «правило 24 часов»: ни один французский подданный не может быть задержан более чем на сутки, после чего он должен быть либо освобожден, либо после допроса передан регулярному судебному трибуналу. Принятие этого предложения, выдвинутого Палатой Святого Людовика, означало бы огромный шаг к утверждению современного принципа гарантии свободы личности, тем более что оно относилось ко всем французским подданным без различия сословной принадлежности, которые становились в этом отношении равными друг другу перед законом; при этом отвергалось право на существование чрезвычайных судов. Но это требование — реакция на одиозную практику режима Ришелье — было в части, касающейся полного запрета административных арестов, абсолютно неприемлемо для двора, и большинство парламента от него фактически отказалось, предпочтя получить дополнительные гарантии неприкосновенности специально для судейских оффисье.

И, наконец, никогда еще парламент не притязал в такой жесткой форме на то, чтобы определять состав правительства, как теперь, когда он выдвинул требование отставки и изгнания первого министра Мазарини, объявив его возмутителем общего спокойствия. Выдвижение этого требования (произошедшее далеко не сразу) означало политизацию и «персонализацию» конфликта и имело сложные последствия. Лозунг «Долой Мазарини!» позволил привлечь на сторону парламента многих недовольных министром аристократов, а это помогло укрепить оборону Парижа во время его осады; антиправительственные настроения парижан были подкреплены националистическими мотивами италофобии. Но в то же время этот лозунг отодвигал на задний план все другие требования и придавал позиции парламента в известном смысле конъюнктурный характер. Через год после Парижской войны, когда парламентарии вступили в союз с Мазарини против Конде, им пришлось забыть о своих обличениях кардинала, чтобы снова вспомнить о них еще через год, — все это не способствовало авторитету верховного суда.

Судейская элита полагала, что она, при знании права и несменяемости, способна гораздо успешнее выборных Генеральных Штатов проводить нужные народу реформы и блокировать тенденции деспотического перерождения монархии. Фронда дала возможность проверить это мнение и показала, что судьи не являются идеальными реформаторами. Они плохо разбирались в экономике, не понимали особого значения кредита в годы войны и были наивно уверены в том, что все проблемы будут решены, если как следует ограбить финансистов. Когда речь шла об ущемлении финансистов, парламентарии не знали правила «Закон не имеет обратного действия», — скорее действовал принцип «Fiat justitia, pereat mundus!» («Да свершится правосудие, пусть даже погибнет мир!»).

Не будучи выборными представителями народа, парламентарии претендовали на роль его «богов-благодетелей», и эта роль связывала им руки, они боялись потерять популярность, — не самая лучшая позиция для реформаторов, если они не хотят ограничиться чисто деструктивной работой. Но и провести в жизнь свой план государственного банкротства парламент был не в состоянии: начав самостоятельно разбираться в том, какие выплаты финансистам были незаконными, он вступил бы в конфликт с другими верховными палатами, да и не нашлось бы откупщиков, которые вложили бы капиталы в проблематичную операцию изъятия уже выплаченных денег. Итогом было полное расстройство кредита и нежелание народа платить налоги.

После Сен-Жерменского мира пошла «нисходящая линия» Парламентской Фронды. Не военное поражение было тому причиной, мир был заключен на вполне достойных условиях компромисса. Просто программа парламента была исчерпана, больше дать он не мог, оставалось лишь охранять достигнутое — и в этом парламентарии оказались не на высоте. Переломный момент наглядно иллюстрируется сменой позиции младших верховных палат: если до самого начала Парижской войны они старались перещеголять парламент в своем народолюбии, еще больше усугубляя кризисную ситуацию, то после заключения мира они принялись помогать правительству в восстановлении расшатанной дисциплины налогоплательщиков. Парламент как «главный благодетель» народа не смог позволить себе пачкать руки собиранием с него налогов: против такого желания умеренных парламентариев восстали и молодые радикалы, и уже занятые этим «конкуренты» — советники Налоговой палаты и королевские докладчики. Политическая инициатива перешла к правительству, начавшему военной силой усмирять неплательщиков и постепенно восстанавливать в провинциях интендантский режим управления; этому упорно сопротивлялись местные оффисье, но они не чувствовали действенной поддержки парламента. Не участвуя в восстановлении старых порядков, парламент и не возражал против этого: он не ставил открыто на пленарном заседании вопрос о нарушениях реформаторского законодательства, не интересовался более размерами тальи и не пользовался полученным им правом ежегодного снижения парижских пошлин. Только через два года он решился, наконец, непосредственно заняться защитой народа от солдатских насилий — и сразу же обнаружилось, что на это у него нет ни сил, ни денег. Непонятная для парижан попытка занять положение «между двух стульев» в конфликте между Конде и Мазарини привела к полному падению престижа верховного суда.

Фронда завершилась поражением парламента. Следствием этого поражения стало то, что уже после окончания войны перевес административных методов управления был закреплен стараниями Кольбера в нормальных, мирных условиях. Людовик XIV, отнюдь не стремясь упразднить право верховных судов на ремонстрации, утвердил жесткие правила их представления, лишив судей возможности саботировать публикацию королевских актов. Правда, эта реформа не пережила короля: сразу после его смерти была восстановлена старая процедурная неопределенность. Борьба между правительством и верховными судами возобновится в XVIII в., принимая очень острые формы.

Все же в результате Фронды судейская элита кое-чего добилась и для себя, и для общества. Для себя: никогда уже поборы с оффисье не будут достигать таких размеров, как при Ришелье, «казуальные сборы» стали составлять достаточно скромную долю государственных доходов. Для общества: исчезла широко практиковавшаяся кардиналом-диктатором практика чрезвычайных судебных трибуналов — правительство по- прежнему постоянно применяло административные аресты на неопределенный срок, но право проведения процессов осталось только за регулярными судами.

Но одно было утрачено навсегда: доверие общества к способностям парламента проводить коренные государственные реформы. Уже в конце правления Людовика XIV авторы реформационных проектов (Сен-Симон, Фенелон) делали ставку не на парламент, а на преобразованные Генеральные Штаты. Когда Людовик XV разогнал верховные суды и уничтожил продажность высших судейских должностей (еще одна реформа, не пережившая своего автора), подавляющее большинство просветителей (кроме умудренного годами Вольтера) сочувствовало судьям, но только как жертвам деспотизма, никаких надежд на прогрессивные реформы с ними, гонителями «Энциклопедии», не связывали. Общество стояло перед выбором: просвещенный абсолютизм или власть народного представительства, альтернативного «парламентского» пути уже не было. Старые парламенты умрут в один год с абсолютной монархией, после падения Бастилии они по манию Учредительного собрания сойдут со сцены тихо и незаметно.