Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 91)
Обстановка в городе была крайне напряженной. В конце апреля — начале мая чуть ли не ежедневно вспыхивали волнения. Громили бюро налоговых сборов, лавки хлеботорговцев, были нападения на парламентариев, членов муниципалитета и отдельных сторонников Мазарини. Повсюду видя происки «мазаренов», народ был склонен расправляться с ними самочинным способом. Аристократы широко использовали эти благоприятные условия для развертывания своей демагогии, стремясь захватить власть в Париже. Особенно отличался Бофор, взявший на себя командование отрядом, набранным из парижских нищих и выступавший с откровенно подстрекательскими призывами к избиению и грабежу «мазаренов».
1 мая было совершено нападение на Ж.-Б. Кольбера, который тогда управлял имуществом Мазарини. Будущему министру помогли вооруженные буржуа, арестовавшие нескольких нападавших. Но Бофор приказал их освободить, заявив, что они — его люди[842].
Постепенно настроения народа стали, однако, меняться, тем более что двор проявил гибкость. 16 июня король дал понять специально вызванной депутации парламента, что Мазарини будет уволен в почетную отставку при условии полного разоружения мятежных принцев, отказа их от союза с испанцами и т. п. При обсуждении этого предложения в парламенте у его ворот шли манифестации; народ по-прежнему не хотел Мазарини, но требовал мира, и принцы не могли этого не учитывать. Гастон и Конде заявили, что в случае отставки Мазарини они выполнят все королевские требования. Казалось, дело шло к быстрому замирению, если бы не важнейший спорный вопрос, кто сделает первый шаг: сначала отставка Мазарини, а потом переговоры (чего требовали принцы) или сначала заключить мир, а потом уже прощаться с кардиналом (условие двора).
Внезапно непредвиденные события придали делу совсем новый оборот. 2 июля в Сент-Антуанском предместье армии Конде пришлось вести неравный бой с превосходящими королевскими силами под командованием Тюренна. Она проигрывала сражение, солдат теснили к городским стенам, а ворота были заперты, в город пропускали только тяжело раненных. И тут, словно во времена Жанны д'Арк, армию спасла девушка, дочь Гастона Орлеанского, принцесса Анна-Мария де Монпансье, известная под титулом Мадемуазель (1627–1693), сполна наделенная той энергией, которой так нехватало ее отцу. Сам Гастон в этот день сказался больным и не хотел помогать Конде. Однако, уступая настояниям дочери, он под конец все же дал ей верительное письмо к ратуше на предмет принятия срочных решений. Мадемуазель потребовала послать в помощь Конде 2 тыс. солдат городской милиции — эшевены ответили отказом: никто не пойдет, бесполезно даже приказывать. Тогда принцесса стала настаивать, чтобы для терпящей поражение армии хотя бы открыли ворота Сент-Антуан. Ей удалось запугать магистрат: под окнами уже собиралась толпа и девушка грозила к ней обратиться. Приказ открыть ворота был отдан, после чего Мадемуазель отправилась в Бастилию и принялась убеждать командовавшего там Лувьера поддержать отход Конде артиллерией. Сын Брусселя отказывался, просил письменного приказа Гастона — она сумела истребовать у отца этот приказ, лично организовала стрельбу и даже дала залп по королевской ставке, где тогда находился сам Людовик.
Итак, случилось то, чего больше всего боялись и парламент, и городские власти: 5-тысячная армия Конде вошла в город. Солдаты вошли разгоряченные боем, обозленные на тех, кто готов был отдать их на растерзание войскам Мазарини, и таким же разгоряченным и раздраженным был их вождь, чьи первые решения имели явно импульсивный характер. Прежде всего — установить свою власть в Париже, припугнуть как следует столичных магистратов, чтобы они заключили союз с принцами и перестали изображать из себя нейтралов, посредников, арбитров. А тут как раз на 4 июля парламентом была созвана (еще 1 июля, накануне боя) большая городская ассамблея в здании ратуши, где должны были присутствовать представители всех крупных корпораций.
Собрание было назначено на 1 ч. дня, но уже с утра Гревская площадь была заполнена толпой. Тут были солдаты Конде (для приличия переодетые ремесленниками), люмпены из отряда Бофора; сторонники принцев опознавали друг друга по пучкам соломы на шапках. Во всем чувствовалась напряженность, многие участники собрания в ратуше заранее исповедовались. Вопрос о союзе города с принцами «витал в воздухе», но в повестке дня ассамблеи его не было. Сначала надо было обсудить новое письмо короля к ратуше; монарх упрекал магистратов за то, что в Париж впустили армию Конде, но все же заверял в своей благосклонности. Обсуждалось предложение послать ко двору депутатов просить короля дать мир народу и вернуться в Париж без Мазарини. В 5 ч. явились Гастон, Конде и Бофор; принцы повторили свои прошлые заверения, что они сложат оружие после отъезда Мазарини из Франции. Они сухо отклонили предложение подождать результатов обсуждения и удалились. Это было естественно — время было позднее и стало ясно, что дискуссия будет перенесена на другой день. Но, видимо, толпа на площади восприняла этот уход как демонстративный.
Кто метнул гранату в эту бочку с порохом? Сами ли принцы каким-то жестом или словом на выходе, или кто-то из их свиты? Гастон и Конде вернулись в Люксембургский дворец, а Бофор остался на площади наблюдать за событиями. Ему не пришлось скучать — сразу же после этого началась пальба.
Руководство собранием допустило роковую ошибку, не поняв, что в той обстановке нельзя было тянуть время, — проводить поименное голосование, переносить обсуждение… Когда дошло до стрельбы, среди нотаблей началась паника: они стали писать на бумаге слово «union» («союз»), бросали эти листки в окна, потом велели написать это слово большими буквами на балконе, но ничего не помогало. Охрана ратуши построила баррикаду и отчаянно защищалась, в толпе было много убитых. Тогда мятежники подожгли здание и, когда у охраны кончился порох, ворвались внутрь. Началось избиение, около трех десятков нотаблей были убиты; были ли они умеренными или радикалами — в этом уже никто не разбирался. Правда, большинству удалось спастись: среди нападавших было немало желающих подзаработать, они брали выкуп и за эти деньги провожали до дома откупившегося[843].
Конде, очевидно, не предполагал, что дело зайдет так далеко, но результатами погрома он воспользовался. Город остался без официального руководства. Когда утром следующего дня Бофор вместе с Мадемуазель посетили полусгоревшую ратушу, они обнаружили там спрятавшегося купеческого старшину Лефевра де Лабарра (советник одной из апелляционных палат парламента, сторонник Реца); извлеченный из своего убежища, он тут же заявил об отставке. Губернатор Парижа маршал Лопиталь, не думая об обороне, бежал переодетым из штурмуемого здания и скрывался целую неделю.
6 июля собранное Конде в ратуше немногочисленное собрание перепуганных нотаблей избрало новым купеческим старшиной Брусселя. Фактически вместо старика функции главы города стал исполнять муж племянницы его жены Готье де Пени, «казначей Франции» в Лиможе, ярый сторонник Конде. Старый муниципалитет был распущен, а новое городское руководство провозгласило союз Парижа с принцами. Губернатором Парижа стал Бофор.
Наконец, 20 июля был совершен решительный шаг: по предложению Брусселя парламент объявил Гастона Орлеанского генеральным наместником королевства, мотивировав это тем, что формально совершеннолетний король на деле является пленником Мазарини. Конде был объявлен главнокомандующим под началом Гастона. Копии этого постановления (принятого небольшим большинством голосов) были разосланы во все парламенты Франции, но только один к нему присоединился — Бордосский, сам уже затерроризированный пришедшей к власти в столице Гиени плебейской организацией «Ормэ».
Чем были события 4 июля? Победой низов над верхами, плебса над городской элитой? Но ни к какому росту политической или социальной активности народа эта «победа» не привела. Напротив, народом овладела апатия, росло понимание того, что принцы ведут такую же своекорыстную политику, как и Мазарини. Зато напуганная погромом городская элита уяснила, что с Фрондой пора кончать.
В парижской казне не было денег, объявили было о введении специального побора с зажиточных на оплату войск, но всерьез собирать его не решились. В армии падала дисциплина, она грабила население, невзирая на гневные приказы Конде о расстреле мародеров.
Правительство сразу же заняло жесткую позицию непризнания нового муниципалитета, созданного в результате погрома. Денежные переводы в Париж в фонды выплаты рент и жалованья прекратились.
31 июля король подписал ордонанс о переводе Парижского парламента в Понтуаз. Там 7 августа собралась небольшая кучка, около трех десятков парламентариев; подавляющее большинство предпочло сохранить верность принципу коллегиальной солидарности. Зато в Понтуазе председательствовал сам Моле. В Париже после смерти президента Лебайеля (20 августа) председательское кресло занял тесно связанный с Конде президент Немон.
Отказ подчиниться приказу о переезде в Понтуаз дал королю основание считать оставшийся в Париже трибунал незаконным и впредь иметь дело только с «понтуазцами». Именно Понтуазский парламент по явной подсказке сверху обратился к монарху с просьбой об увольнении Мазарини, и 12 августа появилась королевская декларация об отставке кардинала, мотивируемой необходимостью прийти к общему согласию, при самых лестных оценках заслуг первого министра. Через несколько дней Мазарини выехал в Буйон, обосновавшись на этот раз совсем рядом с французской границей.