Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 87)
К концу 1650 г. положение Мазарини пошатнулось. Война со сторонниками Конде оказалась обременительной, тем более что пока главная королевская армия была занята в Гиени, испанские войска, пользуясь заключенным Испанией союзом с мятежниками, почти беспрепятственно вторгались из Южных Нидерландов в глубь французской территории. В Париже усилились антимазаринистские настроения, кардинала стали считать главным виновником гражданской войны, популярность же заключенных принцев возросла. От парламента стало зависеть очень много: его возвращение в оппозицию грозило Мазарини изоляцией, если бы к тому же противником кардинала стал находившийся под влиянием Гонди Гастон Орлеанский.
И как раз в это время, 2 декабря 1650 г., жена Конде представила в Парижский парламент официальную просьбу: либо освободить арестованных принцев, либо судить их; эта просьба была мотивирована необходимостью соблюдения Октябрьской декларации. Коронные магистраты, которым надлежало первым высказать свое мнение (среди них — недавно назначенный генеральным прокурором Никола Фуке, в будущем знаменитый сюринтендант финансов), находились в большом затруднении и обратились к королеве. 7 декабря выступавший от их имени Талон изложил коллегам суждение регентши: в данном случае речь идет об административном аресте, а это «касается королевской власти и управления государством», и парламент не вправе заниматься такими делами. Приведя эти слова, генеральный адвокат тут же от них отмежевался, но все же сказал, что, по мнению коронных магистратов, парламент должен найти решение приятное королеве, а потому прошение принцессы следует отклонить, сославшись на то, что она не имеет права действовать от имени своего мужа[825].
Началось парламентское разбирательство, а тем временем на фронте гражданской войны произошло важное событие. 15 декабря у г. Ретеля в Шампани королевская армия Дюплесси-Пралена наголову разбила войска действовавших в союзе с испанцами сторонников Конде под командой маршала Тюренна. Мазарини лично находился при армии, это была его победа, и в Париж он вернулся триумфатором.
Но победы могут быть опаснее поражений. Потенциальные противники кардинала вначале приуныли, опасаясь, что отныне он будет всемогущим, а потом решили соединиться. Мазарини же, ослабив бдительность, проглядел тайное формирование против него союза фрондеров с кондеянцами («старой» и «новой» Фронды).
30 декабря состоялось голосование по ходатайству принцессы Конде. Его результаты были подобны грому среди ясного неба: все парламентарии — как умеренные, так и фрондеры, — забыв об осторожных рекомендациях коронных магистратов, единогласно проголосовали за то, чтобы просить королеву об освобождении принцев. При обсуждении, по свидетельству Талона, радикальное крыло оппозиции высказывалось весьма решительно: «Многие выдвигали положения, противоречащие суверенной власти монархии, утверждали, что она ниже закона, что парламенту надлежит ведать общественными делами и участвовать в управлении»[826].
Только 20 января 1651 г. королева решилась принять ремонстрации парламента. Говоривший от его имени Моле нашел возможность мотивировать позицию своих коллег, не вспоминая о «правиле 24 часов»: принцы крови, заявил он, «с колыбели являются прирожденными советниками парламента», а значит на них распространяется принцип неприкосновенности судейских оффисье (остроумно, но почему же понадобился целый год, чтобы об этом вспомнить?). Как и всегда, когда нужно было озвучить единое мнение своей корпорации, первый президент был резок и решителен, не останавливаясь даже перед угрозами: если королева сама не освободит принцев, «наша верность сохранению государства и королевской службе обяжет нас самих заняться этим делом и приложить к этому все наши силы»[827]. (Загадочная угроза: принцы тогда содержались уже не в Венсеннском замке, как вначале, а в нормандском Гавре, за пределами округа Парижского парламента, — а звучит внушительно.)
На этой аудиенции присутствовал и 12 — летний король. После ухода Моле Людовик сказал матери: «Мама, если бы я не боялся Вас рассердить, я оборвал бы и выгнал первого президента»[828].
30 января Анна дала ответ на ремонстрации парламента. Она обещала освободить принцев после выполнения ряда условий: их сторонники должны разоружиться, эвакуировать занятые ими крепости и отказаться от своего договора с Испанией. Как будто естественные требования и обсуждающий их парламент уже готов был их принять, но 2 февраля все срывает Виоль: это же просто затягивание времени, пока поставленные условия будут выполнены, двор выедет из Парижа (по слухам, на 12 марта намечена коронация Людовика XIV в Реймсе), а тогда уже с парламентом никто разговаривать не будет. Вслед за ним поднимается Гонди и от имени Гастона Орлеанского заверяет парламентариев в его сочувствии делу освобождения принцев. Это было сенсацией: впервые генеральный наместник королевства объявил о своей позиции! В тот же день становится известно: Гастон послал объявить королеве, что он не хочет более иметь дело с губителем государства Мазарини и пока кардинал находится во дворце, он туда являться не будет.
3 февраля коадъютор объяснил в парламенте причины этого разрыва: на последнем заседании Узкого совета кардинал позволил себе сравнить Парижский парламент с лондонским, назвал весь Париж гнездилищем Фэрфаксов и Кромвелей! Взрыв общего негодования: верных слуг короля уподобили английским цареубийцам! Решение зреет быстро: 4 февраля парламент принимает новые ремонстрации не только о безоговорочном немедленном освобождении принцев, но и об отставке Мазарини. Королева еще пытается защитить министра, 6 февраля она объявляет коронным магистратам, что не примет такие ремонстрации.
Но кардинал не может более ждать, — в ночь с 6 на 7 февраля он бежит из Парижа, пока что в Сен-Жермен. Ему надо спешить: Гастон уже объявил, что все войска в Париже должны подчиняться ему как генеральному наместнику, но пока еще не решился отдать приказ об охране городских ворот. Теперь, когда первый министр сам отправил себя в отставку, королеве остается только объявить (8 февраля) о своем согласии со всеми требованиями парламента (к которым прибавилось еще новое: издать декларацию об исключении иностранцев из королевских советов).
Главным для парижан стал вопрос: последует ли королева вместе с королем вслед за своим министром? Повторится ли январь 1649 года? Начнется ли новая Парижская война? Были еще слишком живы воспоминания о тяготах осады…
Эта возможность была пресечена, когда в ночь на 10 февраля, после распространившихся слухов о готовящемся отъезде двора, Пале-Рояль по инициативе вездесущего Гонди был взят под охрану городской милицией. Королевская семья оказалась под домашним арестом, длившимся почти два месяца.
Так с удивительной легкостью, в три дня совершилось то, чего два года назад парламент безуспешно добивался три месяца. 9 февраля он предписал Мазарини в 2-недельный срок покинуть Францию. Кардиналу оставалось только повиноваться. Совершенно растерянный, он зачем-то спешит в Гавр, чтобы лично освободить принцев, совершает эту унизительную и бесполезную для себя акцию и уезжает за рубеж, чтобы поселиться в Брюле (под Кельном, на территории Кельнского курфюршества).
Парламент внешне выглядит победителем и лидером нации. Но уже скоро обнаруживается непрочность антимазаринистской коалиции.
Арест принцев стал катализатором политической активности провинциального дворянства, которое окончательно перестало ориентироваться на парламент и стало связывать свои надежды с созывом Генеральных Штатов.
Еще 22 мая 1650 г. Шатонеф предложил парламенту возбудить дело против двух видных дворян (граф де Мата и виконт де Фонтрай), которые не подчиняются приказу короля покинуть Париж, скрываются, строят заговоры и даже «рассылают в провинции письма своим друзьям, призывая их соединиться с ними, дабы противостоять королевской воле… а некоторые уже предложили просить о созыве генеральной ассамблеи Штатов королевства и подписали о том петицию». Дворяне, в частности, требовали, «чтобы статья об общественной безопасности в декларации октября 1648 г., которая дает самым низшим оффисье право неприкосновенности, была распространена и на дворянство»[829]. У них уже не было иллюзий, связанных с расширительным толкованием знаменитой статьи. Они поняли, что судейские трибуналы присвоили всем своим членам — в том числе и не дворянам! — такую гарантию от произвольных арестов, которую не имели даже принцы крови, не говоря уже о рядовых представителях второго сословия, и это возмущало чувство дворянской гордости. Вспомним, что Моле в речи перед королевой 20 января 1651 г. подчеркивал: принцев крови нельзя подвергать административным арестам не в силу их аристократического ранга и тем более не потому, что они полноправные французские подданные, а потому что они являются прирожденными парламентскими советниками.
Парламент удовлетворил желание хранителя печатей и возбудил дело, заодно запретив всякие «сходки, договоры, лиги и ассоциации», которые могут повредить королевской службе. Узнав об этом, оба обвиняемых поспешили исполнить приказ и выехали из столицы (очевидно, чтобы продолжить свою организаторскую деятельность в провинции) и более репрессиям не подвергались.