Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 89)
Весной 1651 г. парламент решил, наконец, активно заняться положением в провинциях, направив туда своих комиссаров, — разумеется, не для того чтобы организовывать сбор налогов, а совсем наоборот, чтобы защитить народ от насилий солдат. Поводом к этому вмешательству послужили события в близком к Парижу городке Санлисе, где произошли столкновения солдат с местными жителями. После того как горожане задержали и препроводили в тюрьму одного солдата (тот пытался изнасиловать женщину и убил вступившегося за нее почтенного домовладельца), его капитан поднял свою роту, взял штурмом тюрьму и выпустил на свободу всех заключенных; главный судья бальяжа направил составленный о том протокол на рассмотрение парламента[833]. Назначенный Уголовной палатой парламента расследовать это дело советник Менардо не спешил с выездом: в Санлисе солдаты, узнав о предстоящем прибытии парламентского комиссара, «забаррикадировались и решили противодействовать правосудию»[834].
Жалобы на солдат были постоянным явлением, и парламент счел нужным провести общее собрание, специально посвященное вопросу о наведении порядка в армии, пригласив на него Гастона Орлеанского. Это собрание состоялось 25 мая 1651 г.[835] Гастон признал многочисленность эксцессов, но заявил, что они неустранимы: во Франции «больше солдат, чем она может содержать».
Парламентские радикалы не разделили этого олимпийского спокойствия. Шартон обратил внимание на то, что солдаты уже начали самочинно собирать в свою пользу талью, «принуждая целые приходы отдавать им вдвое больше того, что они обязаны». Бруссель решительно заявил: «Надо отражать силу силой и позволить народу нападать на солдат, совершающих бесчинства» (Моле перебил: «Этого ни в коем случае нельзя делать!»); он закончил предложением разослать в провинции парламентских комиссаров, чтобы те следили не только за поведением солдат, но и за чрезмерностью поборов. Мнение Брусселя было поддержано другими парламентариями, предложившими дать этим комиссарам право судить виновных, опираясь на помощь местных судебных трибуналов. Против этого возражали Гастон, Конде и Моле, считавшие, что деятельность делегатов парламента должна ограничиваться сбором информации. Все же принятое постановление придало комиссарам судебные функции, но под контролем парламента.
Историкам мало что известно о деятельности парламентских комиссаров в 1651–1652 гг.[836]; конечно, мы знали бы о ней больше, если бы она была эффективнее. На общем собрании 7 июля, специально посвященном исполнению постановления от 25 мая, отмечались большие трудности: на рассылку парламентских комиссаров не хватает денег, и их трудно найти; пытались было заключить заем, но потерпели неудачу — у финансистов парламентарии кредитом не пользовались. В то время как правительственные комиссары могли рассчитывать на помощь военных отрядов, парламентские не имели никакой военной поддержки, тем более что их цели явно противоречили интересам армейского «самоснабжения». Гастон сообщил парламенту о поступающих к нему жалобах из армии: с солдатами «обращаются очень строго (très rigoureusement) во всех местах, через которые те проходят, и при этом ссылаются на парламентское постановление». На заседании было зачитано несколько постановлений парламентских комиссаров по делам о солдатских бесчинствах, и по одному делу было позволено начать регулярный процесс в сотрудничестве с местными судебными трибуналами[837].
Провинциальные оффисье, отстаивавшие свои прерогативы в борьбе с чрезвычайными правительственными агентами, были подчас более решительными, обращаясь к народу за прямой поддержкой. 16 апреля 1631 г. комиссары финансового бюро Суассонского генеральства, уполномоченные взимать специальный сбор на содержание армии (subsistance des troupes), вступив в конфликт с правительственным комиссаром Гомбо, взявшимся исполнять те же функции, издали ордонанс с предписанием «всем бить в набат и под колокольный звон нападать и на Гомбо, и на тех солдат, которые захотели бы сами взимать сбор на свое содержание»[838]. Для парламентских комиссаров использование такого наиболее действенного приема исключалось. Ввиду слабости местных сил охраны порядка крестьянам и горожанам приходилось рассчитывать в основном на собственную инициативу и иногда на помощь сеньоров. Анонимная записка 1651 г. о положении в том же Суассоннэ рисует картину вполне средневековую: «Целые деревни, принадлежащие духовным лицам, стали искать покровительства сеньоров-дворян, отказываясь от подчинения законным сеньорам»[839].
7 сентября состоялось королевское заседание парламента, на котором было провозглашено совершеннолетие Людовика XIV. Тогда же были зарегистрированы две королевские декларации: о невиновности Конде и о бесповоротности изгнания Мазарини. Но сам Конде на заседании не присутствовал, и его отсутствие было воспринято как вызов.
Регентство закончилось, королева-мать стала главой Узкого совета при формально совершеннолетнем сыне. Она использовала удобный момент, чтобы произвести перемены в правительстве. Из Узкого совета был изгнан ставленник Конде Шавиньи. Государственные печати были вновь отняты у Сегье и переданы Моле. Сюринтендантом финансов вместо малоспособного де Мэзона стал старый маркиз Шарль де Лавьевиль, уже занимавший этот пост в 1623–1624 гг., боровшийся за власть с Ришелье и после победы кардинала оказавшийся сначала в тюрьме, а затем в эмиграции. У него были тогда и сохранились с тех пор хорошие связи с финансистами. В Узком совете фактическим заместителем Анны, исполняющим роль первого министра, стал энергичный Шатонеф, льстивший себя напрасной надеждой убедить королеву отказаться от мысли о возвращении Мазарини.
Гонди получил в награду за труды официальную рекомендацию в кардиналы, но вместе с тем французскому послу в Риме было секретно предписано по мере возможности задерживать его производство.
А в это время собравшиеся в Туре дворяне ожидали назначенное на 8 сентября открытие Генеральных Штатов. Король не отменял этого обещания, не переносил дату созыва, до последнего дня проводились выборы и даже после истечения срока получили свои деньги на поездку в Тур королевские квартирмейстеры. Наивным людям — если такие были — дали возможность самим догадаться, что никаких Штатов не будет, и 27 сентябре двор выехал из Парижа, но не в Тур, а в Фонтенбло; никто не мог предположить, что пройдет больше года, прежде чем король сможет вернуться в столицу. Вместе с двором выехал Шатонеф, а Моле и Лавьевиль пока остались в Париже, как и Гастон Орлеанский.
Страна уже втягивалась в новую гражданскую войну. Сразу после королевского заседания 7 сентября разгневанная отсутствием Конде Анна приказала разоружить стоявшие в Шампанн отряды, подчинявшиеся лично принцу; они оказали вооруженное сопротивление. Как и год назад, главной опорой приверженцев Конде стал Бордо, где принц утвердился на законных основаниях, ибо после своего освобождения получил от королевы пост губернатора Гиени. Рядом с ним были брат Конти, сестра герцогиня Лонгвиль, Ларошфуко, Латримуй… Но зять Лонгвиль остался лояльным к двору, и вместе с ним осталась спокойной Нормандия. На стороне правительства оказались Буйоны: герцог Буйон получил хорошую компенсацию за уступленный Седан, его брат Тюренн станет главнокомандующим королевской армии.
6 ноября в Мадриде представитель Конде подписал договор о союзе его патрона с Испанией. Испанцы обещали дать мятежному принцу 500 тыс. эскудо на набор армии, впредь ежегодно платить субсидию в 600 тыс. эскудо и прислать свой флот в устье Жиронды (это было исполнено, и Конде передал в распоряжение испанских моряков порт Бур). Победитель при Рокруа и Лансе стал на путь государственной измены.
Едва очутившись за пределами Парижа, королева отправила (2 октября) письмо Мазарини, призывая его вернуться с войсками во Францию. Встреча была назначена в Пуатье, куда двор прибыл 31 октября и где была устроена временная королевская резиденция. Кардинал принялся набирать солдат.
8 октября появилась королевская декларация, объявлявшая Конде мятежником, виновным в «оскорблении величества». Она была отправлена в Парижский парламент и там 4 декабря зарегистрирована, несмотря на попытки помешать этому со стороны Гастона, безуспешно пытавшегося взять на себя роль посредника между двором и мятежниками.
Военные действия на юго-западе развивались при явном перевесе правительственных войск, когда 23 декабря произошло событие, резко осложнившее ситуацию: Мазарини со своей армией перешел французскую границу. В парламенте поднялась буря. 29 декабря приняли решение: объявить кардинала и его приспешников виновными в мятеже и оскорблении величества, велеть городам и селениям не пропускать его войска; оценить голову Мазарини в 150 тыс. л., а для получения этих денег распродать его библиотеку и другое имущество. Через несколько дней, 2 января 1652 г., парламент поручил Гастону Орлеанскому вооруженной силой остановить продвижение армии кардинала.
Приняв все эти, казалось бы, решительные постановления, парламент, однако, не пожелал производить никаких затрат на ведение войны с врагом отечества, не было речи не только о каком-либо специальном обложении горожан, но даже к собственным деньгам, внесенным в фонд выплат по полетте, парламентарии не посмели притронуться: как же можно было покуситься на королевскую казну! Гастону пришлось набирать войска на собственные средства; командовать ими взялся Бофор. Когда 11 января Гастон снова попытался просить денег у парламентариев, те сочли невозможным пойти на риск сокращения платежей по рентам и жалованью, и в полном противоречии со своими прошлыми решениями рассудили, что парламент «должен быть скорее посредником, чем участником борьбы (médiateur plutôt que partisan)»[840].