Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 88)
30 ноября 1650 г. Дюбюиссон-Обнэ записал в дневнике: «Дворяне волнуются во многих местах… они призывают друг друга вступить в союз дабы требовать созыва Генеральных Штатов»[830].
В январе в Париж съехались несколько сот провинциальных дворян, и 4 февраля, с разрешения Гастона Орлеанского, в столице открылась Ассамблея дворянства — дело до сих пор еще небывалое. Это не было собрание выборных представителей, в принципе любой французский дворянин мог принять в нем участие. Второе сословие стремилось прочно объединиться в государственном масштабе, 4 марта ассамблея даже приняла решение, угрожавшее всем дворянам, кто, будучи в Париже, к ней не присоединится, тем, что в будущем их не допустят к участию ни в каком другом собрании дворянства. Некий маркиз де Руйяк даже подал на это жалобу в парламент: его-де заставляют присутствовать на Ассамблее дворянства под страхом фактического исключения из сословия «как недостойного»[831]. Аристократия в собрании была представлена на уровне герцогов: присутствовали Бофор, Немур, Люин, Ларошфуко и др.; принцев крови не было.
Уже на следующий день после открытия, 5 февраля, Ассамблея дворянства, присоединившись к решению парламента, потребовала отставки Мазарини. Но этот политический союз ненадолго пережил общую победу.
В собрании раздавались жалобы на нарушения привилегий дворян, на обложенность тальей их фермеров; выступавшие добивались отмены продажности должностей или хотя бы полетты и предоставления большей части парламентских мест родовитым дворянам. Стремясь провести эту программу в жизнь, собрание потребовало созыва Генеральных Штатов.
В это же время в Париже заседала регулярная, собиравшаяся раз в 5 лет Ассамблея французской церкви. Дворяне обратились к ней с предложением о союзе, и 15 марта духовенство присоединило свой голос ко второму сословию: оно также высказалось за Генеральные Штаты. Представители церкви были тоже раздражены парламентом, который как раз тогда, добиваясь появления королевской декларации о недопущении к управлению страной иностранцев, настаивал, чтобы иностранцами считались вообще все кардиналы, в том числе и французы (поскольку они приносили присягу папе). Духовенство обвиняло парламентариев в том, что они, сделав сами себя высшим сословием, разрушают традиционный трехсословный строй.
Тогда же, 15 марта, в Парижском парламенте было оглашено мнение генерального прокурора Фуке: поскольку Ассамблея дворянства собрана без разрешения короля, нужно обсудить вопрос о ее принудительном роспуске.
Все же просто отказать двум первым сословиям для королевы было немыслимо, и 16 марта на Узком совете решили созвать Генеральные Штаты в Туре 1 октября 1651 г. Присутствовавший при этом Гастон Орлеанский, очевидно, не заметил подвоха, дворяне разъяснили ему, в чем тут дело; делегат их ассамблеи просил сократить срок на три месяца, назначить дату открытия Штатов на 1 июля. Гастон с большой горячностью принялся добиваться принятия именно этой даты в Узком совете, но столкнулся с упорным сопротивлением Анны.
За борьбой вокруг дат стояло простое соображение. 5 сентября 13-летний король юридически становился совершеннолетним, и правительство могло от его имени отменить все решения, принятые в годы регентства. «Ничьи» здесь быть не могло, и когда 24 марта Узкий совет назначил окончательной датой 8 сентября, стало ясно, что эта уступка чисто формальная и двор одержал победу.
Ассамблея французской церкви не сочла уместным сомневаться в королевском слове, отказалась поддержать дворян в дальнейшей борьбе и вскоре самороспустилась; союз двух сословий оказался непрочным.
Обстановка в эти дни была накаленной до такой степени, что 20 марта королева обратилась к ратуше с просьбой не снимать караулов у Пале-Рояля — так ей спокойнее, пока продолжается Ассамблея дворянства (кто знает, на что решатся несколько сот вооруженных дворян!).
И тут Парижский парламент сказал свое слово. 23 марта состоялось его заседание в присутствии специально приглашенного Гастона Орлеанского; генерального наместника удалось убедить в необходимости распустить созванную с его же разрешения Ассамблею дворянства. Теперь, когда регентша находилась под городской стражей, можно было и вспомнить, что это разрешение с ней не согласовывалось. Роспуск назначили на 27 марта, и дворянам пришлось разойтись, правда, выговорив для себя право собраться снова, если Генеральные Штаты не будут созваны. Вскоре после этого была снята городская охрана Пале — Рояля[832].
В это время распался союз двух популярных лидеров Фронды. Гонди и Бофор — «ум и сила», Арамис и Портос фрондерской «партии» — с этого времени пошли разными путями. Коадъютор был решительно против созыва Генеральных Штатов, оставаясь верным своей тактике действия через парламент при внешнем давлении на верховных судей. Бофор активно участвовал в Ассамблее дворянства и стоял за скорейший созыв Штатов; после роспуска этого собрания он на время отошел от активной деятельности, а через год окажется в одном лагере с мятежным принцем Конде.
Поле битвы осталось за парламентом. В апреле — сентябре 1631 г. (месяцы мирной передышки перед новой гражданской войной) он стал политической трибуной, где сталкивались — один раз дело чуть не дошло до применения оружия — группировки Гонди и Конде.
Общая ситуация была очень сложной. Удалившийся в изгнание Мазарини поддерживал тайные сношения с королевой и его политические советы определяли принимаемые ею решения. Анна готова была приложить все усилия для возвращения кардинала, но это было совершенно невозможно: в парламенте проклятия бывшему министру раздавались постоянно, против него готовился судебный процесс и были назначены два комиссара (один из них был Бруссель) для подготовки материалов обвинения. Королеве постоянно приходилось давать все новые заверения, что изгнание Мазарини является бесповоротным.
Въезд в Париж освобожденного Конде вместе с братом и зятем (16 февраля) был триумфальным; принцев, пострадавших от тирана-кардинала, встречали Гастон Орлеанский, Гонди, Бофор и другие члены Ассамблеи дворянства. Королева вначале пыталась противопоставить Конде Гастону. Едва освободившись из-под стражи, 3 апреля она произвела изменения в правительстве с единственной целью осадить много возомнившего о себе деверя. В состав Узкого совета был введен бывший друг, а ныне заклятый враг Мазарини и клеврет Конде Шавиньи, лично ненавистный как Гастону, так и ей самой. Государственные печати были отняты у Шатонефа (старику припомнились его старые связи с оппозицией) и переданы Моле; в этом акте главным был не выбор нового хранителя печатей, а тот факт, что столь ответственное решение было принято без совета с Гастоном. Это больше всего рассердило генерального наместника; Гонди даже предлагал силой отнять печати у первого президента, причем на улицы вышел бы любящий королевского дядю народ, который коадъютор брался удерживать от крайностей. На такое Гастон был неспособен решиться. Через несколько дней он примирился с королевой на единственном условии: печати были все же отняты у Моле и возвращены канцлеру Сегье.
После этого главным, самым опасным врагом для Мазарини и королевы стал Конде. Заточение сильно повлияло на характер принца: исчезла великолепная беспечность, уверенность в том, что никто не посмеет лишить свободы прославленного полководца. Он стал подозрительным до мнительности; впрочем, эта подозрительность имела свои основания, в окружении Анны действительно обсуждались планы его нового ареста и даже убийства. Конде демонстративно удаляется из Парижа в свой замок, требует гарантий безопасности, прежде всего удаления от двора ставленников Мазарини — Летелье, Сервьена, Лионна. Он обращается к парламенту, всячески обыгрывает тему опасности возвращения кардинала, ведущихся с ним тайных сношений, и парламент, понятно, идет ему навстречу, просит королеву (14 июля) дать принцу все необходимые гарантии. Анна идет на уступки, объявляет об отставке трех мазаринистов, но Конде и этого недостаточно, он требует все новых формальных заверений. Вышедшая из себя регентша направляет в парламент (17 августа) королевскую декларацию, направленную против Конде: принц обвиняется даже в сговоре с испанцами. Это было уже слишком — по настоятельному совету Мазарини, желавшего оттянуть столкновение, новая королевская декларация от 5 сентября, приуроченная к совершеннолетию монарха, объявляет обвинения неподтвержденными, а Конде невиновным.
В нервной обстановке этих месяцев Гонди, разочаровавшись в лидерских способностях Гастона Орлеанского, вступает в тайный сговор с королевой. Цель коадъютора чисто эгоистическая: только бы добиться от двора выдвижения своей кандидатуры в кардиналы. Он знает, что ненавидящий Мазарини папа Иннокентий X без промедления утвердит кандидатуру его противника. Но сначала надо оказать ту услугу двору, о которой его просит сама королева — организовать сопротивление Конде в парламенте. И Гонди берется за дело. Он, конечно, не пытается смягчить инвективы принца в адрес Мазарини и его ставленников, наоборот, сам вовсю бранит преступного кардинала (Анне он объяснил, что иначе нельзя, что возвращение ее фаворита невозможно и об этом нечего думать), но в то же время старается внушить парламентариям мысль, что нельзя под предлогом борьбы с мазаринистами подрывать основы монархии: раз королева заверяет своим словом, что кардинал никогда не вернется, то нужно верить и нельзя докучать ей все новыми требованиями.