Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 86)

Полный провал всей авантюры, отдававшей комедией, мог бы нанести роковой удар по авторитету фрондеров среди парижского населения. Но день 11 декабря окончился так же, как и начался — чрезвычайным происшествием: на Новом мосту была обстреляна (то ли сознательно, то ли случайно) пустая коляска Конде. Она была отправлена туда без хозяина, потому что до Мазарини дошли через его агентов слухи о том, что фрондеры готовят покушение на принца и на Новом мосту уже собираются их вооруженные люди; эти слухи надо было проверить. В свете последующих событий очень вероятно, что это также была провокация, замысленная самим Мазарини и продуманная гораздо лучше, чем дилетантская провокация фрондеров. Перед решительным столкновением с Конде в борьбе за власть кардиналу нужно было столкнуть принца с фрондерами, уверить парижан, что именно Конде, а не Мазарини является их главным врагом.

Правительство не теряло времени. Уже 13 декабря Гастон и Конде со свитой из нескольких герцогов посетили парламент и объявили королевский приказ начать дознание о виновниках попытки мятежа, а на другой день Конде потребовал от парламента произвести специальное расследование о подготовке покушения на его особу. 22 декабря генеральный прокурор предъявил официальное обвинение в заговоре Гонди, Бофору, Брусселю и Шартону. Выбрав в качестве обвиняемых самых популярных лидеров Фронды, Мазарини (надо полагать, не случайно) не позаботился об убедительных доказательствах их вины. Обвинение было сосредоточено на пункте о якобы составлявшихся планах покушения на Конде (о «покушении» на Жоли ничего не говорилось, и сам «пострадавший» поспешил заявить, что оно имело частный, а отнюдь не политический характер), строилось оно на слухах, а главное — свидетелями обвинения были полицейские агенты, причем с уголовным прошлым. После того как уже в первой своей речи, 23 декабря, Гонди самым эффектным образом указал на это обстоятельство, стало ясно, что обвинение безнадежно провалилось, хотя формально процесс тянулся еще месяц и закончился полным оправданием подсудимых 22 января 1650 г., когда вся политическая ситуация круто изменилась. Народ сочувствовал неправедно гонимым, в их защиту собирались сходки, и престиж фрондеров сильно вырос.

Процесс еще продолжался, когда в начале января 1650 г. по инициативе Мазарини и при посредничестве герцогини Шеврез (она вернулась во Францию из эмиграции после окончания Парижской войны) был заключен тайный политический союз кардинала с Гонди; демонстративно оппозиционная фрондерская «партия» становилась союзницей Мазарини в его борьбе с Конде.

Фронда Принцев началась после того, как 18 января 1650 г. по распоряжению королевы были заключены в тюрьму Конде, Конти и Лонгвиль. (Брат и зять примирились с Конде после Сен-Жерменского мира и теперь выступали как единый клан.) Парижане восприняли известие об аресте принцев с одобрением и даже с радостью, объяснявшейся отчасти тем, что ожидали совсем другого. В самый день ареста распространился ложный слух, что арестованным принцем был не Конде, а Бофор; после этого горожане, готовые защищать своего любимца, даже напали на площади Дофина на карету губернатора Парижа маршала Лопиталя. Удостоверившись в истине, народ принялся устраивать фейерверки и выставлять праздничные столы на перекрестках, угощая вином прохожих.

Вступив в союз с Мазарини, фрондеры выговорили ряд персональных уступок. Были удовлетворены требования Бофора: его отец, герцог Вандом, стал адмиралом Франции (точнее, «сюринтендантом навигации и торговли», — пост, который некогда занимал Ришелье, а тогда держала за собой сама королева, ввиду притязаний на него Конде), а Бофор — его наследником на этом посту.

Наконец-то произошла отставка Сегье: 2 марта канцлеру пришлось передать печати назначенному их хранителем Шатонефу — свершилось именно то, на что никак не хотел соглашаться Мазарини семь лет назад. От Шатонефа ожидали жесткой антифинансистской политики, и сразу после его назначения пошли слухи, что по его настояниям будет вот-вот создана Палата правосудия[823]. Но слухи так и остались слухами — каковы бы ни были личные намерения хранителя печатей, обстановка не позволяла так обижать финансистов. В пику предшественнику Шатонеф отменил многие введенные Сегье поборы за приложение королевских печатей и, несмотря на жалобы королевских докладчиков, вернул в обычные трибуналы дела, взятые оттуда в Государственный совет в порядке эвокации[824]. Однако «министром Фронды» Шатонеф все же не стал. Семидесятилетнего старца, чудом вернувшегося к власти, обуревали честолюбивые надежды: то ли отнять у Мазарини пост первого министра (но для этого надо было завоевать доверие королевы), то ли перейти в духовное сословие и стать кардиналом (на этой почве он столкнулся с Гонди).

Сюринтендантом финансов после отставки Ламейрэ (одним из двух: вторым, формальным, стал как и раньше брат Мема д'Аво) с ноября 1649 г. был со скандалом смещенный в июле 1648 г. Партичелли д'Эмери. Его возвращение к власти раздражало оппозицию, однако решительных протестов не было: д'Эмери вел себя достаточно осторожно, а его профессиональные способности не вызывали сомнений. 23 мая 1650 г. он скончался, и новым сюринтендантом (уже единоличным) стал один из президентов парламента Рене де Лонгей де Мэзон, фигура явно компромиссная: парламентарий, связанный с оппозицией через брата, аббата Пьера де Лонгея, советника Большой палаты, известного своими способностями к интриге — и в то же время протеже Гастона Орлеанского, во время Парижской войны находившийся в Сен-Жермене. Новый сюринтендант, однако, не пользовался кредитом у финансистов и не обладал способностями, необходимыми для исполнения его сверхсложных обязанностей.

Самого коадъютора Мазарини осыпал обещаниями выдвинуть его кандидатом в кардиналы от Франции. Здесь дорога была открыта благодаря тому, что фаворит Гастона Ларивьер перешел в лагерь приверженцев Конде и потому впал в немилость у своего патрона. Впрочем, Гонди не придавал значения этим обещаниям, не веря в их искренность. Гораздо большее значение имело то, что в это время именно он сменил Ларивьера в качестве первого советника при Гастоне Орлеанском и отныне мог руководить его действиями, если только удавалось преодолеть постоянную нерешительность генерального наместника королевства.

Арест принцев формально не был нарушением Октябрьской декларации, которая прямо гарантировала только неприкосновенность судейских оффисье. Однако при ее составлении парламент сделал секретную оговорку: «Оставить за собой право, в случае если начнутся преследования против каких-либо выдающихся лиц, разбирать их дело на основании представленных ими жалоб» (см. гл. V). Таким образом, парламентарии приняли негласное обязательство разбирать в судебном порядке жалобы самих арестованных, если таковые будут поданы ими официально. Отклонить такие жалобы без обсуждения, сославшись на «государственный интерес», прерогативы монарха и т. п. они не могли, но от них зависело, рассматривать ли дело в поспешной или в ускоренной манере, исходя из конкретной политической ситуации. А кроме того, туманность пункта об «общей безопасности» позволяла толковать его расширительно, помня о провозглашавшемся самим Моле «правиле 24 часов» — а это значило, что сам парламент мог бы инициировать судебное разбирательство обвинений против арестованных, если бы такое решение было принято его большинством на общем собрании. Это побуждало и Моле, и Гонди, пока они не желали ссориться с Мазарини, избегать проведения таких собраний, что обрекало парламент на рутинную деятельность. Но если бы обстоятельства обернулись неблагоприятным для кардинала образом — этот камень за пазухой у парламента оставался…

На первых порах казалось, что угрозы серьезной гражданской войны не существует. Двор с легкостью подавлял очаги сопротивления приверженцев Конде в Нормандии и Бургундии. Однако положение изменилось, когда в конце мая отряд сторонников принцев (одним из его командиров был Ларошфуко) прорвался в Бордо, намереваясь там закрепиться. К этому времени ситуация в столице Гиени уже изменилась по сравнению с периодом Парламентской Фронды. Бордосский парламент был удовлетворен условиями мира, чувствовал себя неоспоримым хозяином города и не хотел ссориться с правительством, принимая в Бордо сторонников Конде.

Своекорыстная финансовая политика бордосских парламентариев разочаровала народные низы, на которые перелагалась вся тягота чрезвычайных сборов, необходимых для расплаты города с его кредиторами. Имя Конде было популярным в Бордо, поскольку было известно, что во время войны 1649 г. он, будучи врагом губернатора Гиени д'Эпернона, защищал в Узком совете интересы бордосцев. Поэтому мятежным аристократам удалось получить поддержку восставшего плебса, который открыл перед ними городские ворота и заставил 22 июня 1650 г. парламент заключить союз со сторонниками Конде. Осадив Бордо, королевская армия столкнулась с сопротивлением, и только 1 октября благодаря посредничеству Парижского парламента был подписан мир. Приверженцы Конде должны были оставить Бордо, но не разоружились, сохранив свои укрепленные замки и возможность в любой момент возобновить войну под лозунгом освобождения принцев. Ненавистный парламенту д'Эпернон был смещен, а талья для Гиени была снижена более чем вдвое.