Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 85)

После этого Фулле представил отвод на Брусселя: старик допустил оплошность, расписавшись на жалобе истца, чего он не должен был делать без доклада парламенту, учитывая привилегированный статус ответчика. Парламент стал обсуждать вопрос об отводе, дело затянулось, пришли новые политические заботы — и процесс Фулле так и не начался…

Уже с июня 1649 г. стали распространяться беспокоящие провинциальных оффисье слухи о том, что двор намерен посылать в генеральства с некими миссиями также и рядовых королевских докладчиков. Чтобы это не выглядело как восстановление интендантского режима, предполагалось представить дело так, что эти эмиссары будут прежде всего наблюдателями, информаторами правительства без существенных распорядительных функций. Тем самым как бы возобновлялась старая традиция их инспекторских разъездов (chevauchées) по провинциям, против чего было трудно возразить.

Одним из первых прибывший в выделенное ему генеральство Овернь королевский докладчик Пинон показывал еще пример предупредительности, заявив, «что он покорный слуга "казначеев Франции" и не намерен ни в чем вмешиваться в их деятельность, а хотел бы только переговорить с ними, дабы он мог через 15–20 дней представить отчет канцлеру»[816]. Но очень скоро осмелевший двор начинает ставить докладчикам задачи провинциальных интендантов. 1 января 1650 г. «казначеи Франции» из Мулена жалуются, что докладчик Жильбер Гомен пытается присвоить себе возложенную на них функцию надзора за дисциплиной войск. А прибывший 3 мая 1650 г. для работы в генеральствах Монтобан и Бордо Тома Моран уже имеет инструкцию «навести такой порядок, какой он сочтет полезным для службы е. в-ва»; в его распоряжении есть даже вооруженный отряд. Когда он вступил в острый конфликт с Тулузским парламентом, который обвинил его в желании исполнять обязанности интенданта и отдал (2 июня) приказ об его аресте, этой охраны оказалось достаточно, чтобы Моран захватил город Лектур и не пустил туда парламентских комиссаров[817].

Были и другие приемы проведения реставраторской политики. Армейские интенданты присваивали себе функции упраздненных гражданских интендантов — им было тем легче это сделать, что они располагали военной силой. В феврале 1650 г. финансовое бюро Руанского генеральства вступило в конфликт с армейским интендантом Лэне де Ламаргри из-за сбора им денег на постой войск (étapes), что входило в обязанности «казначеев Франции»[818]. (О том, что сам этот побор противоречил ст. 13 Октябрьской декларации, требовавшей, чтобы постои и передвижения солдат оплачивались вычитанием нужных сумм из фонда тальи, теперь уже не вспоминали.) В такого рода конфликтах Госсовет вставал на сторону интендантов, и 22 декабря 1650 г. вообще запретил «казначеям Франции» ведать взиманием «этапных» денег.

В некоторых генеральствах провинциальные интенданты в 1648 г. были оставлены в порядке исключения (см. гл. IV), но им было запрещено вмешиваться в налогообложение и судопроизводство, так что фактически они превратились в армейских интендантов. В новой обстановке они получили возможность вернуть себе прежнее значение. 30 апреля 1650 г. «казначеи Франции» Амьенского генеральства обратились к двору с жалобой на интенданта Анри Гамена: он, «приняв титул (qualité) интенданта юстиции, полиции и финансов в Пикардии и Фландрии, принялся организовывать сбор налогов, своей волей назначая ставки налогообложения, и в этом деле он использует солдат»[819]. Но хотя финансовое бюро Амьена прямо апеллировало к суждению Парижского парламента, понадобилось почему-то целых десять месяцев на то, чтобы парламентарии впервые (4 марта 1651 г.) высказались по этому вопросу, тогда как Госсовет поддерживал Гамена.

Конечно, для министров было бы удобнее всего, если бы в исправлении ситуации приняли активное участие главные виновники беспорядка, парижские парламентарии — и такая честь была им предложена.

В конце ноября 1649 г. Узкий совет принял постановление о целесообразности отправки в провинцию для организации сбора тальи советников Парижского парламента. Согласно «Мемуарам» Талона, это предложение имело в Париже поддержку «людей, преданных истинному общественному благу», которые «предложили через посредство купеческого старшины и неких рантье… послать в провинции советников парламента, дабы те исполняли там функции интендантов юстиции»[820]. Умеренное большинство Большой палаты парламента верифицировало постановление Узкого совета, но приведено в исполнение оно все-таки не было. Против этого решительно возражали, с одной стороны, уже подключившиеся к наведению порядка королевские докладчики и советники Налоговой палаты, расценившие возможное появление парламентских интендантов как покушение на свои привилегии, а с другой — парламентарии из младших палат, заявлявшие, «что неразумно посылать господ советников в провинции, потому что они навлекут на себя вражду народа» (такой расчет у министров, конечно, тоже имелся)[821].

Итак, вопреки желанию умеренного руководства Парижского парламента, его советникам не пришлось «пачкать руки» сбором налогов с населения. Иногда до парламента доходили отдельные дела, связанные с политикой реставрации интендантского режима (вышеупомянутое дело Фулле), которыми он занимался без особого рвения, но против этой политики в целом он не возвышал своего голоса никогда, — ни в 1649 г., когда действовало негласное обязательство не созывать общих собраний, ни позже, когда срок этого моратория истек, а курс на наведение порядка стал осуществляться еще решительнее. Голоса отдельных радикальных оппозиционеров, требовавших обсудить на пленарном заседании все нарушения Октябрьской декларации, не имели никакого успеха. Отчаянно боровшиеся за сохранение реформ 1648 г. провинциальные оффисье не чувствовали действенной поддержки парижских судей.

Парламенту грозила опасность политической изоляции, и это хорошо понимали фрондеры во главе с Гонди. Они старались обострить внутреннее положение в Париже, чтобы снова получить возможность выступить в роли народных заступников. Случай для этого быстро представился.

К 15 сентября 1649 г., согласно постановлению Госсовета, должен был быть создан фонд для производства регулярных выплат по городским рентам. Но они были в основном ассигнованы на поступления от габели, и когда подошел срок, откупщики объявили (19 сентября) о своем банкротстве: сбор налога резко уменьшился, власти не способны справиться с отрядами контрабандистов. Но парижские рантье настаивали на исполнении данных им Октябрьской декларацией обещаний и не могли удовлетвориться такими объяснениями.

22 сентября состоялось их бурное собрание в ратуше, они даже грозили убить купеческого старшину Леферона, и успокоить их удалось только арестовав обанкротившихся откупщиков. Тут же рантье выбрали свое руководство из 12 синдиков, одним из них стал клиент коадъютора Ги Жоли, деятельно исполнявший роль подстрекателя. Синдики прежде всего обратились за покровительством к Гонди и Бофору, посетив их обоих, и те обещали им свою поддержку, в знак чего коадъютор распорядился объявлять в церквах о собраниях рантье.

Парламент в это время был на каникулах, и дело откупщиков габели рассматривалось в вакационной палате. Арестованные просили о половинной скидке, рантье требовали полной оплаты и суда над злонамеренными финансистами. В итоге платежи откупщиков были сокращены примерно на четверть (с 84 до 64 тыс. л. в неделю), и они были освобождены. Сходки недовольных рантье продолжались.

Вернувшемуся после каникул парламенту пришлось заняться этим делом. Большая палата отказалась (3 декабря) принять жалобу синдиката рантье и объявила его незаконным. Но рантье не согласились с роспуском их организации, они заручились сочувствием большинства парламентариев из младших палат, которые стали требовать проведения общего собрания парламента. Этого и добивалась радикальная оппозиция, но внезапно ситуация по ее же вине резко обострилась. Наиболее ретивые фрондеры решили (если верить «Мемуарам» Реца, вопреки его мнению) форсировать события, прибегнув к грубой провокации: симулировать покушение на одного из синдиков рантье. Предполагалось, что после этого общее собрание парламента уж точно состоится, а может быть даже повторятся и Дни Баррикад. За эту идею, высказанную Монтрезором (близкий к Бофору участник заговора «Значительных» 1643 г.), ухватились Бофор, Нуармутье, президент Белльевр… Гонди возражал: он допускал применение провокаций только если их успех был гарантирован, а эта была чревата риском конфузного провала, но ему пришлось уступить.

Роль жертвы «покушения» взял на себя Ги Жоли. И вот утром 11 декабря его карета была обстреляна неким дворянином из свиты Нуармутье. Жоли для вида нанес себе царапину, слег в постель и подал жалобу в парламент. Тогда же другой синдик-фрондер, президент одной из палат прошений Луи Шартон (тот самый, кому удалось избежать ареста в первый день Баррикад) почему-то решил, что убить хотели не Жоли, а его — и тоже обратился в парламент. Покушение на Шартона выглядело серьезнее, чем на Жоли, — парламентарии решили произвести расследование.

А в это время необычайную активность проявил близкий к Бофору герой Парижской войны Лабулэ. Вместе с группой всадников он помчался по улицам, призывал браться за оружие, бить в набат, строить баррикады… Все было напрасно — ему никто не противился, но и восставать никто не собирался, ничего не понимающий народ соблюдал спокойствие. Не помог и авторитет Брусселя, предлагавшего, чтобы парижская милиция овладела городскими воротами, «опасаясь как бы двор не причинил какого-либо зла»[822].