Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 84)
В 1649 г. Парламентская Фронда в вооруженной форме продолжалась еще на окраинах страны, в Гиени и Провансе, где Бордосский и Эксский парламенты вели борьбу за власть против губернаторов д'Эпернона и д'Алэ.
Правительство Мазарини в своем отношении к провансальским (а на первых порах и к гиеньским) событиям занимало позицию посредника. В августе 1649 г. ему удалось на время восстановить мир в Провансе, не позволив губернатору взять блокированный им Экс[806]. В Гиени правительство, напротив, с июля 1649 г. открыто встало на сторону губернатора, отдав распоряжение приостановить деятельность Бордосского парламента. Но военные действия затянулись, и 26 декабря 1649 г. Мазарини, готовившийся к борьбе за власть с Конде, предпочел пойти на выгодные для парламента условия мира.
Естественно, и гиеньские, и провансальские парламентарии обращались к Парижскому парламенту за поддержкой во имя коллегиальной солидарности. Первые при этом подписываются «Ваши смиреннейшие слуги и братья», вторые — «Ваши добрые братья и покорные слуги». Парижане, выражая сочувствие, пишут просто «Ваши добрые братья и друзья», принимая как должное изъявления субординации[807]. Уже нет и речи о заключении союза между парламентами, как то было во время Парижской войны. Все, что могут обещать парижские судьи — это представление ремонстраций, да и то не от имени всего своего общего собрания (они ведь обязались по условиям мира не созывать таких собраний до конца года), а таких ремонстраций двор не опасался.
25 октября перед королевой в Пале-Рояле предстала депутация вакационной палаты Парижского парламента во главе с ее президентом Новионом, вступившаяся за интересы своих бордосских и эксских коллег. Эта акция не имела никакого успеха, хотя обе стороны ссылались на свою приверженность к Октябрьской декларации. Новион утверждал, что интердикт, наложенный двором в июле на Бордосский парламент, является ее прямым нарушением, но Сегье ответил ему, что сами бордосцы нарушают декларацию, когда требуют смещения губернатора д Эпернона: ведь «в этой декларации есть статья о том, что никого нельзя лишить его должности без проведения соответствующего судебного процесса»[808]. (Откровенная отговорка, не лишенная цинизма: канцлер, конечно, знал, что цитируемая им статья имела в виду не губернаторов, но «оффисье суверенных и других судов».)
В общем, Парижский парламент на этот раз остался в стороне от урегулирования обоих конфликтов, к ущербу для своего престижа в Гиени и Провансе.
Он не принял участия и в столь важном для двора деле восстановления финансовой дисциплины. О том, до какой степени была расшатана налоговая система (особенно в том, что касалось сбора габели, сильно скомпрометированного во время Парижской войны, в частности из-за решительных действий Руанского парламента) обстоятельно говорится в преамбуле королевской «комиссии» на имя главного прево Иль-де-Франса сьера Дюпти-Пюи от 30 мая 1630 г.[809] Здесь подробно описывается широко развернувшаяся деятельность отрядов соляных контрабандистов, пользовавшихся широкой поддержкой населения. Происходят вооруженные сходки до 2 тыс. человек, — «Они бьют в барабаны и громко кричат: "Мы идем за солью!"». В городах, замках и укрепленных домах собраны большие запасы контрабандной соли, она публично продается на рынках. Из-за незаконного ввоза в зону Большой Габели очень многие «на несколько лет запаслись контрабандной солью». Соляные амбары (гренье), как правило, не работают, откуп почти ничего не дает, его служащие не смеют показываться на людях. Больше года прошло после окончания Парижской войны, а «битва за соль» все еще продолжается.
Уже 17 июля 1649 г., еще до возвращения двора в столицу, в провинции были по поручению правительства посланы несколько комиссаров из числа советников Налоговых палат Парижа и Руана с правом суда над контрабандистами. Им были приданы три кавалерийские роты по 100 всадников и одна рота в 50 всадников специально для производства арестов. В вышеупомянутой «комиссии» на имя Дюпти-Пюи дана яркая картина работы этой «показательной юстиции» (justice exemplaire). Адресат должен заменить одного из советников Налоговой палаты в качестве командира кавалерийской роты, вместе с которой он будет совершать рейды в пределах зоны откупа Большой Габели и в 5 лье за ее границами, производить обыски, арестовывать по подозрению в соляной контрабанде всех, независимо от сословной принадлежности (включая духовных лиц), судить их будет специально назначенный комиссар из советников Налоговой палаты. Если захваченную контрабандную соль будет трудно доставить в гренье — ее следует портить и уничтожать. Если нужно будет штурмовать замки или укрепленные строения — применять лестницы, петарды и прочие осадные приспособления, обращаясь для того за содействием к губернаторам или генеральным наместникам, требовать чтобы они привели войска и сами участвовали в осаде и т. д. и т. п.
Характерно, что со стороны Налоговых палат, еще недавно входивших в оппозицию, никаких возражений против предложенной им непопулярной роли не последовало, и они охотно принялись восстанавливать тот самый порядок, который разрушила их оппозиционность.
Эта практика расширялась. 1 декабря 1649 г. постановление парижской Налоговой палаты распространило полномочия ее комиссаров на обеспечение сбора всех налогов, помимо габели. 23 января 1650 г. уже 12 ее советников получили королевские «комиссии» сроком на год — поехать в провинции и, распределив между собою элекции и гренье своего округа, проводить в своем присутствии раскладку тальи и организовывать сбор габели. Если какие-либо приходы будут отказываться платить, они отправятся туда, назначат приходских раскладчиков и сборщиков и заставят их заниматься сбором налога. Примерно раз в месяц комиссары будут собираться в качестве судебного трибунала и вершить гражданские и уголовные дела, связанные с неуплатой налогов; им дается право забирать на свое рассмотрение такие дела, в порядке эвокации, у нижестоящих судей. Апелляции на их решения станет принимать парижская Налоговая палата, но по отношению к бродягам, солдатам-мародерам, дезертирам и соляным контрабандистам приговоры будут приводиться в исполнение немедленно[810].
Обращаясь к Налоговой палате, правительство, естественно, рассчитывало с ее помощью преодолеть хронический конфликт между провинциальными оффисье финансового ведомства, когда элю и гренетье не желали признавать авторитет «казначеев Франции» (см. выше гл. VI).
С той же целью в июне 1649 г. был применен и другой прием: увеличение числа интендантов финансов с 4 до 8 (причем двое из них — Фулле и Летийе — были королевскими докладчиками). Имелось в виду, что новых комиссаров столь высокого ранга (напомним, что они были непосредственными помощниками сюринтенданта финансов и, как и он, имели право участвовать в работе Государственного совета) можно будет посылать в провинции с инспекторскими целями, а фактически для выполнения привычной королевским докладчикам функции провинциальных интендантов[811]. И действительно, в январе 1650 г. Этьен Фулле был направлен в генеральство Лимож, а в феврале, через месяц, его коллега Жак Летийе — в Дофине.
Положение в Лимузене, куда послали Фулле, было весьма напряженным из-за нежелания народа платить недоимки по талье, причем в этом антиналоговом сопротивлении активно участвовали местные дворяне. 11 ноября 1649 г. губернатор соседнего Ангумуа Монтозье писал Мазарини об их сходках: дворяне утверждали, что король простил все недоимки по талье за 1647–1648 гг.[812]
Сразу по приезде Фулле вступил в острый конфликт с местными «казначеями Франции», изъявив желание председательствовать в финансовом бюро. Когда те отказались ему подчиняться, он послал в имения строптивых оффисье солдат на постой и взял на себя руководство разверсткой тальи; в Лимузен словно вернулось упраздненное полтора года назад интендантское правление[813].
Энергичные действия Фулле вызвали решительный протест Бордосского парламента, в чей округ входил Лимузен, но судить королевского докладчика и к тому же интенданта финансов бордосцы были не вправе, и они отправили одного из советников с жалобой в Парижский парламент. 9 июля 1630 г. Фулле пришлось предстать перед общим собранием парижских парламентариев[814]. Он заявил, что при его прибытии в Лимузен «народ открыто бунтовал (les peuples estoient absolument dans la révolte)… не желая более платить как талью, так и все прочие налоги, хотя те и были утверждены последней верифицированной декларацией». Фулле признавал, что иногда ему приходилось прибегать к жестким мерам, но он всегда действовал совместно с президиальными судами, так что самая строгость его была относительной («никого из самых виновных и преступных особ даже не выпороли»), и сейчас там наведен порядок; а с Бордосским парламентом у него, Фулле, старые счеты: раньше он был первым президентом враждующего с этим парламентом трибунала, Налоговой палаты Гиени.
Тогда поднялся Бруссель и заявил, что им принята жалоба лично на обвиняемого от некоего дворянина Шамбре, вместе с копиями приговоров Фулле, свидетельствующих о его крайней жестокости. Эти документы были зачитаны. «В жалобе говорится, что сьер Фулле разорил и опустошил все деревни и приходы истца, сжигал дома, присуждал целые общины к повешению (?!), а другие — к вечной службе королю на галерах…»[815].