Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 83)
Тем интереснее отметить курьезнейший и уникальный памфлет, обойденный вниманием как Б.Ф. Поршнева, так и Г. Каррье. Это «Обращение Фэрфакса, генерала английской армии, к месье принцу Конде»[798]. Тема увещевания Конде, дабы он перестал защищать Мазарини и перешел на сторону оппозиции, была излюбленной в парижской публицистике и отразилась в целом ряде памфлетов, написанных от имени разных лиц. Но здесь роль увещевателя, носителя правды, отдается очень уж одиозному персонажу: несмотря на отказ от личного участия в суде над королем, главнокомандующий английской армией Томас Фэрфакс, в глазах всех осуждавших казнь Карла I (а памфлет вышел в свет уже после казни), выглядел таким же палачом, как и Кромвель. Главная идея памфлета: Конде ведет несправедливую войну, а потому победить не может, тогда как Фэрфакс был полководцем справедливой войны, и Бог дал ему победу. «Покойный король Англии питал много весьма пагубных замыслов против парламента и сословий Англии, и он собрал большие силы, чтобы заставить их следовать его велениям, но его планы сорвались, и весь мир знает, чем все это кончилось»[799]. «Король Англии пожелал озлобить нас против себя (nous a voulu aigrir), но он нашел свое воздаяние в позорной смерти. Остерегайтесь озлобить ваш народ…», — предупреждает «Фэрфакс» Конде[800]. Только в одном пункте автор отдает предпочтение французской оппозиции перед английской: дело английского парламента было, конечно, справедливым («мы сражались за нашу свободу, желая превратить наш остров в республику»), но Парижского — может быть, даже еще справедливей, ибо французы «помышляют лишь о самозащите и сохраняют неизменную любовь к королю»[801].
Уникальность и анонимность этого памфлета не позволяют придавать ему слишком большое значение. В конце концов, он мог быть просто инспирирован английским правительством, заинтересованным в том, чтобы влиять на парижское общественное мнение. Впрочем, памфлет был издан хотя и без пометы о разрешении, но все же с указанием имени типографа — свобода печати в Париже допускала выражение и таких крайних мнений.
Памфлеты «демократического» направления, которые, не принимая идейное руководство парламента, пропагандировали бы чисто плебейскую социальную программу, в это время практически отсутствовали. Отметим, однако, еще один уникальный памфлет (также не замеченный Поршневым и Каррье), где такая программа укрылась под невинным заглавием «35 анаграмм августейшего имени его христианнейшего величества»[802]. Анаграммы действительно были: заданное количество двустиший, составленных из букв титула «Louis quatorsieme du nom roy de France et de Navarre», но кроме них, в брошюру были включены и прозаические пассажи на тему о том, что нужно делать парижанам в сложившейся ситуации. Автором памфлета считается некто Ж. Дуэ, экюйе, сьер де Ронкруассан; сочинение, по словам самого автора, датируется январем (видимо, самым концом месяца или началом февраля: в нем упоминается о военных действиях, начатых д'Аркуром в Нормандии).
Совет памфлетиста самый простой: народ Парижа должен всей массой двинуться на Сен-Жермен. «Сто тысяч хорошо вооруженных мужчин вместе с неисчислимым множеством амазонок (ну чем не поход народа на Версаль в октябре 1789 г.! —
После возвращения короля в столицу начнутся настоящие реформы. Талья будет сокращена вдвое, полностью отменят все сборы со ввоза в города скота, вина и других припасов. Габель, правда, останется, «но лишь на несколько лет». Солдатам будут исправно платить и обеспечат соблюдение ими дисциплины во время переходов и постоев.
В свою программу автор включил и лозунг судебной реформы, которая никак не могла понравиться парламенту, ибо первым и главным ее пунктом была отмена продажности судейских должностей. Будет покончено с крючкотворством, волокитой и выплатой тяжущимися непомерных судебных гонораров. Видимо, не случайно отсутствует требование созыва Палаты правосудия: ведь к этому делу пришлось бы привлекать судейских. Неправедно нажитые излишки богатства финансистов, очевидно, предполагалось изъять в административном порядке, что позволило бы «избавить от нищеты всех бедняков королевства».
Остается сказать, что этот столь неприязненный по отношению к судейскому аппарату памфлет был напечатан вполне легально, с пометой о разрешении и указанием на имя типографа. Он остался почти незамеченным и полемики не вызвал. Но сама идея массового похода на Сен-Жермен была достаточно распространена в народе, этот лозунг звучал во время февральских и мартовских манифестаций.
Распространение антиправительственных листовок и памфлетов сразу же после отъезда двора приняло «взрывной» характер, немало поразивший современников. Никогда еще парижане так не интересовались политикой, как теперь, когда враг стоял у порога и грозил голодом или разграблением. Вскоре типографы прекратили печатание толстых книг и всецело перешли на издание памфлетов. Подавляющее большинство брошюр было небольшого размера (как правило, в 8 страничек), их можно было быстро набрать и так же быстро распространить; к тому же мазаринады сразу стали скупать коллекционеры.
Был спрос — было и предложение. Много интеллектуалов, которые лишились своих уехавших в Сен-Жермен покровителей, должны были заботиться о пропитании, и массовый спрос на памфлеты давал такую возможность. «Тогда можно было жить своим пером. Одна из характерных черт первой Фронды, — отмечает Г. Каррье, — появление значительного числа памфлетов, не исходивших от какой-либо "партии" или клана, выражавших не мнение какого-либо гранда, но частное мнение их авторов»[804].
Но это «частное мнение» авторы должны были приноравливать ко вкусам читателей. Гарантированный сбыт был обеспечен брошюрам с изобличениями Мазарини, часто выдержанным в грубом, низкопробном стиле, наполненным абсурдными измышлениями, которые создали мазаринадам их нелестную репутацию в глазах потомства. Среди исключений: блестящие сатирические стихи Сирано де Бержерака «Погибший министр», где, помимо обвинений в адрес кардинала (достаточно банальных), дана яркая картина бедствий осажденного Парижа[805].
Другая особенность публицистики Парижской войны — великое множество стихов, от коротких эпиграмм до целых стихотворных хроник, написанных в шуточной («бурлескной») манере. Гражданская война только начиналась, и вступившие в нее парижане не утратили задора и веселья людей, уверенных в скорой победе своего правого дела. Они шутили не только над врагом, но и над собой: над неумелостью городской милиции, над нерешительностью генералов… К концу Фронды стихотворных памфлетов станет гораздо меньше: публицистика будет основательнее, радикальнее, но эта первая веселость окажется утраченной.
Что же касается вклада серьезных мазаринад в развитие политической теории, то последняя во время Парижской войны в целом не выходила за рамки сложившейся парламентской идеологии. Монархический принцип оставался незыблемым, чему способствовала ситуация регентства: парламент воевал не против короля, но против министра. Фактическая свобода печати делала возможным публичное высказывание экстравагантных суждений, но даже в этой обстановке настоящих республиканских памфлетов так и не появилось.
Потеря лица
Сен-Жерменский мир был заключен на вполне достойных для парламента условиях. Он получил спокойное, почетное положение авторитетного хранителя законности. Отныне и до самого конца Фронды правительство, несмотря на всю нужду в деньгах, не будет даже пытаться продвигать через парламент, как и через другие верховные палаты, новые фискальные эдикты методом королевских заседаний — было ясно, что из этого ничего не выйдет. Но за почетное спокойствие пришлось заплатить потерей политической инициативы.
Что еще оставалось делать после того как реформаторское законодательство 1648 г. было торжественно подтверждено новой королевской декларацией? Только охранять достигнутое — выдвинуть новые популярные лозунги парламент был не в состоянии. От чего еще можно было освободить народ, если он и так уже не хотел платить даже апробированные верховными судьями налоги? Пойти навстречу его ожиданиям значило бы вконец обрушить потрясенную до основания систему государственных финансов.
Но как было охранять то, на что открыто никто не покушался? Поставленное перед необходимостью восстановить дисциплину налогоплательщиков, правительство могло действовать только «тихой сапой», шаг за шагом реставрируя в замаскированном виде привычную для него интендантскую систему управления, преодолевая, естественно, упорное сопротивление провинциальных оффисье. Дело было трудным, затянувшимся на несколько лет, до конца Фронды, но, во всяком случае, на этот раз инициатива принадлежала правительству, у него было «преимущество первого хода» и тот выигрыш времени, который дает прямая административная акция перед неспешным судебным разбирательством.