Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 81)
Когда началась Парижская война, требование низвержения Мазарини заслонило собой все остальные парламентские претензии. Умеренные лидеры парламента (Мем, 16 января) даже заявляли, что в случае отставки кардинала парламентарии могли бы во всем прочем подчиниться королеве. Но это не значит, что более радикальные оппозиционеры не разрабатывали программу, которую можно было бы осуществить при условии полной победы парламента. Свидетельство тому — непревзойденный по своей подробности и продуманности памфлет «Брачный контракт парламента с городом Парижем»[777]. Видимо, он появился вскоре после заключения «союза» парламента с ратушей 9 января. Мазарини верил, что он вышел из «штаба» Гонди, сплотившего вокруг себя группу талантливых литераторов, и похоже, что у кардинала были на то свои основания.
Памфлет сразу же ставит главный вопрос — вопрос о власти. Отставка Мазарини означала бы, в частности, что освобождается очень важный пост главного воспитателя мальчика-короля. Нового воспитателя и всех наставников монарха должен будет назначить парламент, королева от этих забот о сыне полностью отстраняется.
На утверждение короля (уже опекаемого новыми наставниками) парламент представит новый состав Регентского совета, в который войдут советники от духовенства, дворянства и магистратуры. Члены этого совета будут «после принцев крови, естественными королевскими советниками и министрами». Они станут всецело зависимыми от парламента, который получит право смещать каждого из них, заменяя его новым советником. Все государственные дела будут решать большинством голосов на общем собрании Регентского совета и принцев крови. О судьбе нынешней регентши Анны Австрийской в памфлете ничего не сказано: очевидно, она лишится своего статуса и какого-либо участия в управлении. Не видно также, чтобы предполагалось заменить ее другим единоличным регентом.
Новизна и радикализм всех этих намерений состояли в том, что ранее парламент не претендовал на большее, чем быть соучастником в опеке над малолетним монархом, теперь же вся власть в годы регентства по сути дела переходила к парламенту, определявшему состав Регентского совета.
Финансами будут управлять люди, выбранные из числа кандидатов, представленных королю парламентом. Он же берет в свои руки контроль над казной: должность генерального контролера уничтожается и его функции станут исполнять в порядке комиссии два члена парламента, выбираемые им сроком на год.
Памфлет подтверждал необходимость исполнения основных пунктов декларации 22 октября, учитывая поправки, предложенные другими верховными палатами (ограничение ordonnances de comptant чисто секретными расходами, абсолютный запрет сдачи тальи на откуп). В то же время его автор учел популярность (в частности, в провинции) лозунга созыва Палаты правосудия и включил его в свою программу. В состав палаты должны будут войти члены как парижского, так и всех провинциальных парламентов, свободно ими избранные. Перед ней (или перед пленарным заседанием Парижского парламента) должны будут предстать все бывшие провинциальные интенданты, и до тех пор пока они не очистятся от всех возводимых на них обвинений они не вправе будут занимать никакие должности. Выплата всех королевских долгов приостановится до созыва Палаты правосудия, и тогда уже будет производиться исключительно из наложенных этой последней штрафов и конфискаций.
Мазарини следует арестовать и судить, «дабы он был публично и в пример другим казнен».
Автор «Брачного контракта» выражал надежду, что вокруг изложенной им программы сплотятся все парламенты и города Франции. Этого не произошло. Но как иллюстрация замыслов, которые созревали в среде парижской радикальной оппозиции («фрондерской» в узком смысле слова), этот памфлет заслуживает всяческого внимания.
Он показателен не только радикализмом своих практических предложений, но и полным безразличием к политической теории. Не ставится основной вопрос о суверенитете: для парламентариев не подлежало сомнению, что он неделим и всецело принадлежит монарху. Вопрос только в форме его осуществления в особый период малолетства короля. Вся программа памфлета рассчитана на ситуацию регентства. Но король станет официально совершеннолетним уже в 13 лет, менее чем через три года, и тогда перестанет существовать покорный парламенту Регентский совет. Может быть, несколько лет подросток еще будет слушаться своих назначенных парламентом наставников, а потом? Когда король будет взрослым — не захочет ли он пользоваться всей полнотой своей власти?
Памфлетист совершенно не желает стеснять власть взрослого короля. Недаром он особо оговаривает, что во время регентства впредь не должно происходить назначение коадъюторов в церковные диоцезы и приобщение наследников (survivance) к исполнению судейских и губернаторских должностей. Воля повзрослевшего монарха не должна быть связана этим принципом автоматического наследования. Все survivances, уже произведенные с начала царствования Людовика XIV, должны быть отменены.
Что касается губернаторств, то они вообще не должны передаваться по наследству, сыну или зятю, «дабы искоренить пагубный обычай наследовать губернаторства как семейное достояние» — пункт, который очень укрепил бы королевскую власть и никак не мог бы понравиться аристократическим союзникам парламента.
Итак, подросший король будет полновластным, абсолютным монархом — и мог ли памфлетист быть уверенным, что он не захочет отменить реформаторское законодательство 1648 г.?
Из того же круга сторонников Гонди вышел большой памфлет «Руководство доброму гражданину, или щит законной обороны от натиска неприятеля»[778], где всячески восхваляется поведение «благородного прелата» в Дни Баррикад, осмеянного тогда «придворными шутами». Брошюра появилась уже в марте, в последний месяц Парижской войны. Явная перекличка с «Брачным контрактом» — требование непременного созыва суровой Палаты правосудия и, особенно, включения в текст подготавливаемого мирного договора специального пункта о переменах в воспитании короля.
Важной задачей автора было отвергнуть выдвинутое правительством противопоставление парламенту Генеральных Штатов. Он напоминает о печальном опыте Штатов 1614–1615 гг., которые стоили Франции «многих миллионов» и где все состязались в красноречии, но «никакой реформы от того не последовало». И это понятно — депутаты Штатов выдвигаются волею правящих страной фаворитов, они не обладают независимостью парламентов, в которых и так имеются представители всех сословий.
Перу того же автора-фрондера принадлежит появившийся в самом конце марта «Эпилог, или последнее средство для доброго гражданина при общественных бедствиях»[779]. Здесь затрагивается главный для парижан вопрос о праве на сопротивление воле монарха. Простейшим было то оправдание, которое с самого начала приводили все парламентарии, начиная с Моле — естественное, общее право на самозащиту, когда речь идет об угрозе жизни и имуществу. Но автор ставит вопрос гораздо шире, разбирая, как быть, если государь своими нестерпимыми налогами доводит народ до общего восстания. Колоритно его высказывание, выраженное юридическим слогом: «Когда весь народ в одном порыве, движимый общим интересом, поднимается против угнетения — это уже не мятеж и неповиновение, но как бы судебный процесс, который ведется в форме войны и решается силой оружия по воле Бога, который является сувереном как короля, так и народа, и последней апелляционной инстанцией (le dernier juge d'appel)»[780]. Такой «процесс» может привести даже к коренному изменению государственного строя — «и это происходит в наши дни во многих странах Европы»[781]. Правда, для применения к ситуации такой оценки надо, чтобы произошло восстание именно всего народа. Но массовое восстание, как правило, начинается с частных актов неповиновения, а их автор запрещает: частное лицо не должно силой сопротивляться сбору несправедливых королевских налогов, и когда монарх отдает несправедливые распоряжения (если только они не противоречат религии), подчиненные обязаны их исполнять, проявляя угодное Богу терпение.
«Эпилог» обратил на себя внимание Б.Ф. Поршнева, увидевшего в нем одно из свидетельств распространенности республиканских идей. За это как будто говорила тирада: «Абсолютная власть не соответствует нашим нравам ни как христиан, ни как французов»[782]; самый термин «монархия» для автора памфлета также является одиозным. Но это вовсе не означало республиканизма, а лишь непривычный для нас «сдвиг» в терминологии. «Монархия» (власть одного) воспринимается как синоним «деспотии», и ей противополагается не республика, но «королевская власть» (royauté). «Королевская власть руководствуется разумом, монархия — произволом», «цель королевской власти — общая польза, цель монарха — его собственная польза»[783]. Перед нами всё то же аристотельянское противопоставление «хорошего» и «плохого» варианта одной и той же формы правления.
Вопрос о праве на сопротивление монарху ставится и в широко известном памфлете «Совет господам из Парижского парламента от провинциала»[784]. Появившийся в марте 1649 г., он вызвал целый ряд откликов «за и против» именно по этому вопросу, который «провинциалом» решается довольно просто: «Как только король злоупотребляет властью, данной ему Богом… он перестает быть королем, а подданные — подданными»[785] — ведь такой король нарушил бы клятву охранять законы и защищать подданных, данную им при коронации на Евангелии. И если автор «Эпилога…» готов принять как данность всеобщее восстание народа (оставляя неясным, кто определит, что оно является действительно всеобщим), то ответ провинциального памфлетиста четок: тот момент, когда монарх «перешел за грань» и фактически перестал быть законным королем, должен определять парламент, который не может уклониться от этой особой ответственности — иначе зачем он? Ибо подданные освобождаются от повиновения тираническому правительству не своей волей (иначе они стали бы судьями в собственном деле), но тогда, когда неповиновение разрешено им постановлениями Парижского парламента.