Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 79)
Принцесса Монпансье[760] пишет, что слово «Фронда» впервые прозвучало в парламенте незадолго до первого отъезда двора из Парижа 13 сентября 1648 г. Она также называет Башомона, но в ином, более скромном контексте, чем Рец. По ее словам, Башомон говорил о некоем судебном деле, в котором он участвовал, и сказал о своем противнике по тяжбе (de sa partie): «Ну, я его хорошо фрондирую» («Je le fronderai bien»). Затем собравшиеся почему-то начали порицать Мазарини, не называя его прямо, и тогда Барийон-старший вдруг запел песенку, ставшую знаменитой:
Un vent de Fronde / S'est levé ce matin / Je crois qu'il gronde / Contre le Mazarin («Ветер Фронды / Поднялся этим утром / Наверное, он сердит / На Мазарини»).
Последнее свидетельство нелепо от начала до конца. Барийон-старший (Антуан Барийон де Моранжи) был не парламентарием, а государственным советником и участвовать в этой сходке не мог. А кроме того, с июля 1648 г. он стал одним из «директоров финансов», членом правительственной команды, и не стал бы распевать столь дерзкую песню. По-видимому, принцесса имела в виду Барийона-младшего, но вовремя сообразила, что этот лидер оппозиции умер в тюрьме еще три года назад, и неумело заменила его старшим братом.
Сама знаменитая песня никак не могла появиться в 1648 г.: для этого надо было, чтобы уже возникло абстрактное понятие «Фронды» как политического движения, но этого еще не было, а метафора «ветер пращи» выглядела бы слишком странной.
Третий свидетель, Монгла, помещает сообщение о появлении нового термина непосредственно перед рассказом о Днях Баррикад. «В это время в городских рвах собиралось множество молодых людей (une grande troupe de jeunes gens volontaires), которые швыряли друг в друга камни из пращей, причем были раненые и убитые. Парламент принял постановление, запрещающее эти упражнения. И вот однажды, во время обсуждения в Большой Палате, когда один из президентов говорил в духе, желаемом двору, его сын, советник апелляционной палаты, сказал: «Когда очередь дойдет до меня, я хорошо фрондирую мнение моего отца». Сидевшие рядом с ним засмеялись, и с тех пор противников двора стали называть «фрондерами»[761].
К сожалению, никто из историков не проверил по парламентским архивам, было ли действительно принято такое постановление и когда именно. Если, например, вопрос о непослушных пращниках оказался в поле внимания парламента как раз в августе, когда он, после краткого перерыва, готовился вступить в новую схватку с двором, то легко себе представить, как какой-нибудь остроумец — тот же Башомон — сказал во всеуслышание: «А знаете, господа, ведь мы сами похожи на этих фрондеров»!
Прежде всего, как мы видели, вошел в моду глагол «фрондировать» (fronder) — резко оппонировать, «бросить камень», причем не скрываясь и не убегая — никакого порицательного оттенка в этом слове еще не было.
А объединяющее этих удальцов существительное «фрондеры»? У Монгла сложилось впечатление, что этот термин сразу же стал широко известен и приобрел четкое политическое значение: «фрондер» — «противник двора». На деле рожденная в узком кругу метафора сравнительно медленно распространялась за его пределами. Впервые этот термин встречается в дневнике королевского историографа Дюбюиссона-Обнэ под датой 31 октября 1648 г. В это время возник конфликт между Гастоном Орлеанским и Мазарини из-за соперничества в борьбе за кардинальскую шапку между Конти и Ларивьером (о чем уже было сказано выше — см. гл. VI), и один из младших советников парламента Жан Кулон предложил Гастону свои услуги, заявив, что «у него есть пятьдесят сторонников (compagnons), которых он называет своими "флондрерами" (flondreurs), и они могут выступить против (tirer contre) кардинала Мазарини». В записи от 9 ноября Дюбюиссон-Обнэ исправляет свою ошибку: «Советник Кулон вместе со своими фрондерами предложил свои услуги герцогу Орлеанскому»[762].
Кулон был тем самым парламентарием, который 21 октября, когда уже был согласован текст Октябрьской декларации и парламент предвкушал победу, неожиданно предложил просить королеву об отставке Мазарини (см. гл. V). Его предложение было отклонено, но несколько десятков голосов оно всё-таки набрало.
Ошибка Дюбюиссона-Обнэ в первой записи «дорогого стоит» — значит, даже для такого осведомленного наблюдателя термин «фрондеры» еще в ноябре был совершенной новостью. Очевидно, он воспринимал свою информацию на слух и заменил по созвучию этот непонятный термин словом «flondreurs» (которое по-французски вообще ничего не означает)[763].
«Фрондеры», о которых здесь идет речь, еще не осмыслены как представители определенного политического течения. Это просто люди, на подчиненность которых рассчитывал Кулон; для него они «мои фрондеры», и сам он выступает как их начальник, а не как единомышленник. Но как бы высоко ни ставил себя Кулон после своего нашумевшего выступления 21 октября, он не мог записать в свои подчиненные гораздо более известных оппозиционеров вроде Бланмениля или Виоля, не говоря уже о Брусселе. Надо думать, что в данном случае на новый, только возникающий смысл слова «фрондер» наложился старый, античный смысл, хорошо знакомый всем читателям Цезаря и Ливия. В древнеримской армии пращники (лат. funditores, откуда фр. frondeurs) вместе с лучниками составляли легкую пехоту и выступали как застрельщики сражений. Именно этот смысл и имел в виду Кулон: он понимал, что одна его команда большого вреда Мазарини причинить не может, но рассчитывал, что его «пращники» смогут стать застрельщиками очередного политического скандала.
В мемуарах Реца ничего не сказано о судьбе термина «фрондеры» во время Парижской войны, и может сложиться впечатление, что тогда он был вообще забыт, снова войдя в моду после Сен-Жерменского мира. Это не так, термин продолжал употребляться, хотя и не слишком часто. Более того, именно тогда он приобретает, наконец, четкое политическое значение, становясь синонимом крайней, непримиримой оппозиции.
21 января д'Ормессон записал в дневнике мысли, высказанные в одной его частной беседе: «Всё это дело кончится восстанием народа, лишенного хлеба, и тогда фрондеры поневоле разбегутся (ce qui obligerait les frondeurs à s'enfuir), a парламент и город покорятся [монарху]»[764]. Глагол «разбегутся» напоминает о породившем термин исходном сравнении с разбегающимися школярами-«пращниками» и придает слову «фрондеры» порицательный смысл: для умеренного д'Ормессона это группа безответственных демагогов, навязывающих свою волю парламенту и ратуше.
Но фрондеры не стеснялись своего имени. Об этом свидетельствует памфлет «Фронда парламента, роковая для Мазарини»[765], появившийся, судя по его содержанию, в начале февраля, когда положение осажденных улучшилось и падение Мазарини представлялось весьма вероятным. Кажется, это первый случаи употребления собирательного понятия «Фронда», причем радикальная оппозиция стремится распространить его на весь парламент. Оптимистический характер памфлета и настроенность на победу видны из заглавия. Парламент прославляется за проведение фрондерской линии по отношению к финансистам: «…смогли стереть в порошок всех общественных воров» (в эти дни произошло несколько громких арестов); с воодушевлением приветствуется система массовых обысков: как будто из-под земли «возникли многие сокровища, да так, что кажется, будто богатства Перу оказались в Париже, и все они пошли на оплату военных…».
«Фрондеры» представлялись особой политической группировкой («troupe frondeuse», как называл их сочувствовавший литератор Поль Скаррон)[766], персональный состав которой выглядел, однако, достаточно неопределенным и текучим, лишь отчасти сплачиваемым лидерством хитроумного Гонди. Впрочем, верно и то, что во время Парижской войны этот термин употреблялся довольно редко.
Может возникнуть недоумение: пользуясь символом пращи, как было не вспомнить о самом знаменитом пращнике в истории — о юноше Давиде, сразившем из пращи грозного великана Голиафа? Но факт налицо: этот, казалось бы, выигрышный мотив парижской пропагандой не использовался. Дело, видимо, в том, что у парижан не было того чувства слабости перед противником, которое требовало бы напряжения всех сил, небывалых героических усилий. Наоборот, была явная переоценка своих военных и финансовых возможностей. Мазарини никак не выглядел Голиафом, его не боялись, а презирали и высмеивали. Не случайно памфлетистика времени Парижской войны изобиловала задорными сатирическими стихами. Образ героя Давида оказался невостребованным.
После Сен-Жерменского мира термины «фрондеры» и «Фронда» действительно стали широко распространенными. Они «персонализировались» — так стали называть группировку Гонди, Бофора и их ближайших сторонников, которые ради сохранения популярности демонстрировали свое нежелание мириться с Мазарини. Моле использовал эти термины в порицательном смысле, подчеркивая несерьезность и безответственность крайней оппозиции. В дальнейшем термины применялись то в узком, то в широком смысле, состав «фрондеров» менялся в соответствии с переменами политической конъюнктуры, пока для победившего правительства Людовика XIV «Фронда» не стала синонимом вообще всякой оппозиции «в верхах» общества, причиной беспорядка и смуты.