Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 78)
Чтобы смягчить горечь этой неудачи, распространялись прогнозы о неминуемой отставке Мазарини: королеве просто неудобно было увольнять министра по требованию подданных, нужно немного подождать, и она найдет предлог сделать это по собственной инициативе.
Действительно, пока двор не вернулся в Париж, последняя точка в конфликте была как бы не поставлена, а правительство не решалось на этот шаг почти пять месяцев, только 18 августа состоялся торжественный въезд короля в столицу. Парижане радовались возвращению монарха — пусть даже вместе с Мазарини — как возвращению стабильного, прочного мира.
Хорошее представление о настроениях среднего зажиточного парижанина-антимазариниста дает «дневник» врача Ги Патена (1601–1672) за 8 января — 13 марта 1649 г.[755]
Вольнодумец и антиклерикал, страстный ненавистник «тирании» как Ришелье, так и Мазарини (набор его грубой ругани в адрес последнего даже не решались воспроизводить издатели в ранних изданиях 1718 и 1846 гг.), он долго был настроен на победу при непременном изгнании кардинала, наивно веря всем выгодным для парламента слухам, но как только Рюэльский договор дал перспективу не победного, но зато близкого и реального мира, Патен (запись от 13 марта) сразу становится на сторону примирения: иначе парижанам пришлось бы «призывать помощников издалека (испанцев. —
Возникают сомнения в бескорыстии парижских генералов, о которых раньше Патен писал только в похвальном тоне.
«Наши генералы были бы не против, если бы война длилась долго и мы продолжали бы давать им много денег, как и до сих пор. За два месяца Париж израсходовал 4 миллиона, а они от себя ничего не авансировали, но положили часть наших денег себе в карман…». Говорят, что мир не почетен, «но пусть почет достанется королю, а нам — польза (profit); дерзкие горожане и недовольный народ сначала покричат, а потом успокоятся»[756].
Что касается презренного проходимца Мазарини, то Патен до самого конца надеялся, что парламентской делегации удастся вырвать у королевы его отставку. Когда эта надежда не оправдалась, Патен 2 апреля написал Спону: «Я за мир и не могу одобрить мнение тех, кто говорят, что лучше было бы подохнуть, ведя бесконечную войну, лишь бы погубить Мазарини… Я утешаюсь мыслью, что он не осмелится вернуться в Париж»[757]. Кардинал осмелился — и вернулся.
Нельзя отрицать, что союз с недовольными аристократами (а он стал возможен только благодаря лозунгу «Долой Мазарини!») принес пользу парижанам. Генералы выбрали правильный план обороны, сосредоточившись на организации конвоев продовольствия и всячески избегая больших полевых баталий, в которые их рассчитывал втянуть Конде.
Разыгранная ими без ведома парламента «испанская карта» была в сущности блефом (парламентарии никогда не согласились бы на авантюру, слишком похожую на акт государственной измены), но она принесла свою пользу: появление испанских солдат у Суассона и Реймса произвело впечатление на сен-жерменский двор и побудило его пойти на новые уступки парламенту.
Но именно этот эпизод ясно показал, что пути парламентской и аристократической оппозиции разошлись. Когда в начале войны изменившие двору аристократы объявляли себя защитниками Парижа, они признавали тем самым политическое и идейное руководство парламента. Но с парламентской идеологией сношения с военным противником были несовместимы, тогда как для космополитизированной аристократии в этом не было ничего морально ущербного. Ситуация формального политического руководства недовольными аристократами со стороны парламента продлилась недолго и уже не возобновлялась. Тем более, что самая влиятельная фракция аристократии, возглавляемая Конде и Гастоном Орлеанским и опиравшаяся на свои многочисленные дворянские клиентелы, поддержала правительство, видя в парламентариях, по опыту прошлого года, смутьянов, потрясающих основы монархии, а при таком соотношении сил победить Мазарини было невозможно.
Еще менее мог считать себя победителем развязавший войну двор. Его заветной целью была полная политическая капитуляция парламента с отменой всех реформаторских деклараций прошлого года (особенно октябрьской) как несовместимых с принципом абсолютной монархии. А в итоге от этого замысла пришлось отказаться: в преамбуле к королевской декларации 30 марта была провозглашена верность короны политике реформ. Оказалась безуспешной и попытка правительства созвать Генеральные Штаты, чтобы противопоставить их авторитет влиянию парламента, — министры имели возможность убедиться в бесперспективности этой акции. Не удалось провести разоружение городской милиции Парижа. Более того, в руках парижан осталась Бастилия под управлением Брусселя. Итак, подвластный парламенту Париж фактически получил статус автономной политической силы, с которой предстояло серьезно считаться в будущем.
Важнейшими уступками парламента были согласие на заключение правительством (в определенных пределах) займов по завышенным процентам и негласный отказ от проведения общеполитических собраний до конца 1649 г.
Сен-Жерменский мир был разумным компромиссом, выходом из сложной и запутанной ситуации. С одной стороны, правительство подтвердило реформаторские акты 1648 г.; Октябрьская декларация приобрела характер «конституционного» акта, который уже нельзя было попытаться отменить силой. С другой — парламент согласился на паузу в проведении реформ, действительно необходимую ввиду продолжения войны и острого финансового кризиса. Таким образом, теоретически (если не считать фатально неизбежным утверждение абсолютизма «стиля Людовика XIV») возникла возможность упрочения во Франции более ограниченной абсолютистской модели.
Но эта возможность действительно была лишь теоретической. Всё зависело от дальнейшего хода внутриполитической борьбы, которой не был положен конец Сен-Жерменским миром.
24 марта венецианский посол Морозини писал дожу: «Презрение, которое возымел народ к Мазарини; вкус к власти, появившийся у парламентариев; выгоды, полученные принцами-генералами — всё это убеждает в том, что этому королевству предстоит еще пройти через долгую и жесточайшую гражданскую войну»[758].
Венецианец был прав. В те самые дни, когда подходили к концу сен-жерменские переговоры и Париж ждал мира, Бордосский парламент взял курс на открытое столкновение с губернатором д'Эперноном, стягивавшим войска к столице Гиени. 29 марта на городской ассамблее парламент навязал свою волю лояльной к губернатору ратуше: было принято решение о союзе города с парламентом с целью удаления солдат из окрестностей Бордо. На другой день, 30 марта, был создан Военный совет для обороны города. Начиналась первая из трех (1649, 1650, 1651–1653) войн гиеньской Фронды.
А затем возобновилась война между парламентом и губернатором в Провансе.
Этими провинциальными конфликтами вокруг чисто локальных интересов заканчивался в 1649 г. этап Парламентской Фронды. Назревала борьба за власть между Мазарини и Конде, открывшая Фронду Принцев.
Голоса Парижа
Спустя 20 лет после событий Гонди, ставший кардиналом Рецем, уже доведя свои мемуары до заключения Сен-Жерменского мира, вдруг спохватился, что до сих пор он еще не объяснил, откуда произошел термин «Фронда» (фр. — «праща»), который в дальнейшем изложении будет им часто употребляться. (Выше, при описании событий Парижской войны, кардинал никогда не пользовался этим словом для обозначения своей «партии».)
Кроме Реца, о возникновении термина писали в своих мемуарах дочь Гастона принцесса Монпансье и гардеробмейстер Монгла. Перед нами три независимых друг от друга свидетельства, которые тем ценнее, что они, при всех неизбежных разноречиях, совпадают в том, что касается места (Парижский парламент) и времени (август 1648 г.) рождения остроумной метафоры. К сожалению, общей является и большая или меньшая степень недостоверности: ни принцесса, ни гардеробмейстер, ни пока еще коадъютор не присутствовали тогда на собраниях парламента (Гонди получил такое право только в январе 1649 г.) и о происходящем там сообщают по слухам.
Итак, Рец пишет: «Когда парламент начал собираться для обсуждения общественных дел, месье герцог Орлеанский и Месье Принц довольно часто приходили туда… и даже подчас им удавалось смягчить умы. Но спокойствие длилось недолго: через два дня горячность возвращалась, и обсуждение возобновлялось с прежним пылом. И вот однажды Башомон в шутку сказал, что парламент поступает подобно школярам, которые бросают из пращей камни во рвах Парижа: они разбегаются, как только завидят стражников, и снова собираются, когда те уходят»[759]. Сравнение показалось забавным и вошло в оборот.
Упомянутый Франсуа де Башомон (1624–1702), ставший известным литератором, был сыном президента Лекуанье, видного лидера парламентской оппозиции; сам он был советником одной из апелляционных палат парламента. С легкой руки кардинала французские энциклопедические словари стали считать его чуть ли не единоличным создателем термина «Фронда» — хотя, как видим, до термина было еще далеко.
Описанная Рецем ситуация относится, очевидно, к августу 1648 г. Напомним, что 5 августа парламент, уступая настоятельным просьбам Гастона, отложил рассмотрение королевской декларации 31 июля почти на две недели, но этот перерыв отнюдь не уменьшил его оппозиционности, вскоре приведшей к Дням Баррикад. После Баррикад, и особенно после Октябрьской декларации, парламентарии чувствовали себя победителями и с просьбами принцев в такой мере уже не считались.