Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 77)

Было снято требование о возвращении королевским властям Бастилии, комендантом которой остался Бруссель — и тем более о полном разоружении Парижа, на что было дано согласие в Рюэле.

Напротив, королевское письмо к ратуше от 30 марта поручало городской милиции продолжать охранять ворота столицы[749].

Депутаты Руанского парламента упорно торговались, сколько советников из уничтожаемого нового «семестра» могут сохранить свои должности. Сошлись на том, что останутся 15 советников и один президент, которые должны будут выплатить специальный сбор, всего на 500 тыс. л., чтобы компенсировать владельцев 44 упраздненных должностей. При этом советникам старого «семестра» было дано право выбрать, кого именно оставить, а кого исключить — и они воспользовались этим, чтобы «вычистить» купивших должности в новом «семестре» нормандцев как предателей провинциальных интересов.

Вся система косвенных налогов в Нормандии была восстановлена в прежнем виде, вернулась и старая цена на соль. Удовлетворив свои корпоративные интересы, парламентарии отказались от сделанных ими народу налоговых поблажек. Вспомнили, правда, о тех приходах, которые поставили солдат в армию Лонгвиля: Гастон Орлеанский согласился дать из своих средств 150 тыс. л. на то, чтобы им были даны скидки по талье; он также обязался не размещать солдат в Руане.

Позиция парижских генералов окончательно определилась на их совещании 18 марта. Если они не хотели присоединяться к переговорам о мире, то им оставалось разогнать «продавшийся Мазарини» парламент с помощью простонародья и вступить в открытый союз с испанцами. Однако проба сил, произведенная 13–15 марта, показала, что городская милиция сумеет отстоять Дворец Правосудия от вторжения черни. К тому же коадъютор Гонди решительно возражал против насилия над парламентом: в этом случае оппозиционные аристократы вскоре сами оказались бы в положении испанских марионеток. Итак, все принцы и генералы активно включились в переговоры, некоторые уже представили сепаратные записки о своих требованиях, которые Моле поспешил, не без коварства, предать широкой гласности в первый же день Сен-Жерменской конференции, 17 марта[750].

Эти записки отличались тем, что в них говорилось только о частных интересах их авторов. Не было никаких требований общеполитического характера. Ставшая под знамена парламента аристократия не могла поддержать популярный среди провинциальных дворян лозунг созыва Генеральных Штатов. Главнокомандующий Конти просил для себя лично членство в Узком совете (забыв о своем желании срочно стать кардиналом) и одну из крепостей в Шампани, и ходатайствовал о денежных и почетных компенсациях для своих приближенных, в частности для Ларошфуко и сидевшего в испанском лагере Нуармутье. Прочие генералы просили только за себя или своих ближайших родственников. Титулы, крепости, выплата старых королевских долгов… Как правило, претензии были исторически или юридически обоснованы и предусматривали альтернативные возможности.

Тем не менее своекорыстие генералов произвело неприятное впечатление на парижское общество, так что 20 марта Конти выступил в парламенте с разъяснением: все данные претензии имеют условный характер, от всех них военное руководство готово отказаться, если Мазарини лишится власти — в противном случае приходится думать о гарантиях собственной безопасности.

Тем временем передовые отряды испанской армии уже показались на р. Эна, но было ясно, что никакая официальная делегация парламента их там не встретит. Приличие требовало хотя бы обеспечить вовлеченным в авантюру союзникам возможность безопасного отступления. По предложению Буйона находившиеся в Париже испанские эмиссары написали на бланке эрцгерцога Леопольда письмо якобы от него к Конти, где предлагалось вывести испанские войска из Франции при единственном условии: пусть французский двор назначит место для переговоров об общем мире. Документ был зачитан в парламенте 22 марта; парламентарии воздержались от изъявления благодарности эрцгерцогу за его мирную инициативу и постановили попросту сообщить это послание королеве, не выражая своего к нему отношения.

Флирт с испанцами пора было кончать, и 25 марта Конти посылает инструкцию Нуармутье, в которой поручает ему выяснить у эрцгерцога испанские условия мира, «дабы, если они окажутся справедливыми, месье принц Конти мог энергично поддержать их в парламенте и перед всем королевством Францией». Но «если испанские требования будут неразумными, месье принц Конти не будет обязан делать ничего, что противоречило бы его высокому рождению и долгу по отношению к государству»[751]. Он не такой уж плохой патриот, этот юный парижский главнокомандующий!

Испанская дипломатия решила положить конец затянувшейся комедии. Пеньяранда заявил агенту Мазарини, что предварительными условиями переговоров должны быть уступка Францией завоеванных ею Каталонии, Арраса, Дюнкерка, Порто-Лонгоне и Пьомбино, возвращение Лотарингии ее герцогу, полный отказ от помощи Португалии[752]. В ответ на это 6 апреля Мазарини письменно уведомил Пеньяранду, что такие условия делают ведение переговоров невозможным.

Уже под самый занавес «военная партия» решила продемонстрировать свою непримиримость по отношению к первому министру. 27 марта Конти предложил парламенту принять постановление о необходимости отставки Мазарини и обязать парламентскую делегацию в Сен-Жермене на этом настаивать. Большинство парламентариев (82 против 40) сочли нужным пойти навстречу генералам, но больше для очистки совести, имея в виду, что отказ в требовании не сможет помешать заключению мира. В последний день переговоров, 29 марта, все парламентские делегаты, включая Моле, во исполнение этого решения произнесли перед Гастоном и Конде речи о том, сколь полезно было бы отстранение от власти кардинала. Они услышали решительную отповедь обоих принцев («Неслыханно, чтобы подданные решали судьбу министров их государя», — заявил Конде), и на этом вопрос был закрыт.

В декларации 30 марта ничего не говорилось о частных интересах парижских генералов: такие вопросы Анна предпочитала решать в индивидуальном порядке. Здесь были хорошие возможности для политической игры и привлечения на свою сторону бывших противников. Так, Бофор просил для своего отца, герцога Вандома, или возвращения ему губернаторства в Бретани (которого тот лишился за участие в заговоре против Ришелье), или дарования титула адмирала Франции (на что претендовал Конде); удовлетворена была вторая просьба, но только через год, в июне 1650 г., когда вступивший было в борьбу за власть с Мазарини Конде уже сидел под арестом, а фрондеры стали временными союзниками кардинала.

В дни, когда в Париже уже праздновали заключение мира, на берегу Луары еще гремели пушки. После того как восставшие 16 марта анжерцы обратились за помощью к Латримуйю и Лабулэ, 24 марта в Анже прибыли их посланцы с письмами, извещавшими о скором прибытии; при этом Латримуй просил признать его губернатором Анжу «под властью парламента»[753]. 26 марта городская ассамблея Анже единогласно приняла это предложение и отправила к герцогу депутацию узнать, какие будут распоряжения. Шаг очень необычный и «революционный»: никто даже не подумал, что о замене одного губернатора другим следует просить монарха. Губернатор Майе-Брезе, засевший в Сомюре, знал, что в Сен-Жермене дела идут к мирному договору; тем не менее он отдал приказ верному ему гарнизону анжерской цитадели начать беспощадную бомбардировку мятежного города. С 27 марта этот приказ стал исполняться, и улицы Анже покрылись баррикадами.

29 марта состоялся торжественный въезд в Анже Латримуйя и Лабулэ; генералы решили взять и разрушить цитадель, затребовав для этого у города для начала 20 тыс. л. Сбор был вотирован, начались осадные работы, и только 7 апреля Майе-Брезе официально осведомил анжерцев о заключении мира в Париже — и, следовательно, об их возвращении под его законную власть. Городская милиция вначале отказалась сложить оружие, но что было делать, если сам Латримуй велел служить в церквах благодарственные молебны, а 9 апреля тихо выехал из Анже.

По сути дела герцог предал доверившийся ему город (на переговорах в Сен-Жермене представители Латримуйя и Лабулэ ничего не требовали для анжерцев), и теперь столица Анжу со страхом ожидала репрессий. К счастью, дело ограничилось месячным постоем за счет города тысячного солдатского контингента, при достаточно строгом соблюдении дисциплины.

Итак, 1 апреля парламент единогласно верифицировал королевскую декларацию о мире. 3 апреля была распущена парламентская армия, стоявшая лагерем у Вильжюифа. Для погашения долга по жалованью ее солдатам Моле лично, под свое слово, занял 100 тыс. л., причем ссудивший их финансист сказал, что «на войну он не дал бы и су, но ради мира он за час нашел бы и 100 тыс. экю (т. е. 300 тыс. л., в 3 раза больше. — B.M.)»[754]

Парижская война закончилась. Кто победил? Ни у одной из сторон не было чувства победы. Парламент слишком рьяно настаивал на изгнании Мазарини, чтобы парижане не испытали разочарования, когда из всех этих настояний ничего не вышло, и попытки парламентариев присвоить себе право влиять на персональный состав правительства были решительно отвергнуты. Человек, который хотел уморить Париж голодом, остался у власти — и кто знает, что еще он замыслит?