Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 76)
В подтверждение серьезности королевской позиции на некоторых пунктах был перекрыт подвоз в Париж продовольствия.
Решающие парламентские баталии состоялись 15 марта. На этот раз сторонники мира хорошо подготовились к схватке. Ратуша приказала ряду полковников городской милиции выслать самые надежные роты на охрану Дворца Правосудия. Правда, далеко не все они сочувствовали примирению с ненавистным Мазарини, но во всяком случае можно было рассчитывать, что такого вторжения «черни» в здание парламента, как два дня назад, они не допустят, — и его действительно не допустили.
Напрасно Буйон и Бофор утверждали, что мир не нужен, что еще немного усилить парижскую армию — и она сама пробьет проходы для снабжения столицы продовольствием. При этом они тут же жаловались на задержки в снабжении армии деньгами и припасами, на что Моле отвечал, что парижане больше ничего не хотят платить на войну.
Страстную речь произнес Гонди, призвавший договор не утверждать и просить королеву «дать мир, достойный ее доброты и справедливости», а если даже придется пасть в бою — то «одни лишь низкие и трусливые души неспособны на это решиться»[744].
В основном же боролись два предложения: либо отложить ратификацию на 2–3 дня, до тех пор пока вернувшиеся в Рюэль депутаты не выработают соглашения, удовлетворяющего генералов, либо немедленно ратифицировать договор, приняв его за основу, но попытаться внести поправки в статьи, не устраивающие парламент. Когда стало ясно, что большинство парламентариев склоняется к ратификации, Бруссель, вначале резко критиковавший документ, неожиданно сменил позицию, высказавшись за его одобрение в целом при условии решительной борьбы за внесение поправок и учет интересов военных. Подкрепленное авторитетом «отца народа», предложение было принято.
Вопреки решению 13 марта, в постановлении 15 марта ничего не говорилось о снятии с итогового документа подписи Мазарини: вопрос о смещении министра явно перестал интересовать парламентское большинство, смирившееся с пребыванием кардинала у власти.
В постановлении были специально оговорены нежелательные пункты Рюэльского договора: проведение королевского заседания в Сен-Жермене, запрет общеполитических собраний парламента и разрешение займов при повышенных процентах; депутаты должны были также защитить интересы парижских генералов, Лонгвиля и Руанского парламента.
Когда 16 марта депутация парламента (ни ратуша, ни Счетная, ни Налоговая палаты на этот раз своих делегатов не послали) снова появилась в Рюэле, у нее были хорошие шансы добиться желательных уступок.
Несмотря на неудачу Тюренна и вялость Лонгвиля[745], заготовленная генералами «испанская карта» начала успешно разыгрываться. Армия эрцгерцога Леопольда стояла на границе, и 16 марта находившийся в его лагере эмиссар Конти маркиз Нуармутье издал декларацию, в которой от имени парижского командования оправдывал иностранное вторжение.
«Мы заявляем всем, что армии его католического величества вступают во Францию, чтобы помочь Парижу и заключить общий мир; они не будут совершать никаких враждебных актов против городов, бургов и деревень, через которые будут проходить; напротив, они хотят жить там как подобает друзьям государства и общественного блага, оплачивая всё необходимое для их пропитания. Вот почему мы приказываем всем подданным его величества предоставлять им припасы и всё необходимое для их похода, дабы способствовать столь похвальному и великому замыслу; и на это заявление мы уполномочены монсеньором принцем Конти и парламентом»[746].
Разумеется, о парламенте маркиз упомянул совершенно всуе, да и принцы уже готовы были вежливо оставить своих испанских союзников, если только добьются своего от правительства; генералы составляли записки о своих требованиях и готовили делегатов для посылки ко двору.
Но тем временем новые очаги пожара возникли на западе. Действовало сильнейшее оружие оппозиции: все недовольные двором аристократы, объявившие себя сторонниками парламента, получали от него «законное» право забирать себе содержимое всех местных королевских касс. 11 марта парламент по просьбе герцога Анри де Латримуйя (владетельный сеньор Пуату, двоюродный брат Тюренна — как и тот, внук Вильгельма Оранского) предоставил ему такое право; тогда герцог, по его словам, уже имел 10-тысячный отряд в Пуату, а затем перешел с ним в окрестности Лаваля.
В тех же местах стал действовать маркиз Лабулэ, оказавшийся там по воле случая. Во время одной из вылазок из Парижа его небольшой отряд в 200 всадников был отрезан от столицы и не мог в нее вернуться. Не растерявшийся Лабулэ организовал блестящий кавалерийский рейд по глубоким тылам противника. Пополнив по пути свой отряд до 4–5 тыс. солдат, он, не встречая сопротивления, вступил 13 марта в Ле-Ман.
Оттуда было уже рукой подать до неспокойного Анже. 16 марта анжерцы восстали; толпа народа ворвалась в ратушу и заставила назначить командиром городской милиции выбранного ею человека (из молодых советников президиального суда); в руках верных правительству частей осталась только цитадель. Ненавистному с январских событий 1648 г. (см. гл. III) губернатору маршалу Майе-Брезе запретили въезд в город, и анжерцы стали призывать к себе на помощь Латримуйя и Лабулэ.
Обострилась ситуация в Нижней Нормандии. Хотя ее столица Кан уже с конца января поддерживала Лонгвиля, генеральный наместник области Франсуа де Матиньон (кузен Лонгвиля) долго вел двойную игру, колеблясь между верностью двору и двоюродному брату. Но, наконец, он решился: созванное им 13 марта общее собрание дворянства Нижней Нормандии высказалось за поддержку парламентской оппозиции. Матиньон предпочел «приписаться» к Фронде, сочтя это более выгодным в преддверии общего замирения. Впрочем, его военные усилия не имели заметного значения: они ограничились осадой г. Валонь (п-ов Котантен), комендант которого был мазаринистом. После 2-недельной осады (с 23 марта по 5 апреля) город сдался ввиду истощения припасов.
19 марта на сторону парламента открыто перешел Пуатье. Вся городская элита (духовенство, судейские, муниципалитет и городские корпорации) провела общее собрание, объявила, что все они «за короля и парламент» и ожидают приказов последнего. 23 марта перед парламентом предстал эмиссар пуатевинцев, передавший их просьбу разрешить набор войск, взяв для этого деньги из королевских касс.
Впрочем, деньги (около 130 тыс. л.), кажется, были уже взяты без приказа из Парижа. Французские муниципалитеты хорошо помнили, что в декабре 1647 г. королевские власти присвоили себе все доходы их бюджетов[747].
А на крайнем юго-западе Франции скоплялись грозовые тучи: близилась схватка за власть между Бордосским парламентом и верным Мазарини губернатором Гиени д'Эперноном…
В этой обстановке министры почувствовали необходимость пойти на уступки — прежде всего парламентариям, дабы постараться отделить их от более непредсказуемых парижских генералов. Делегация парламента, прибывшая 16 марта в Рюэль, была принята любезно, на другой день их повезли в Сен-Жермен, где и стала проходить мирная конференция (в Рюэле парижане ночевали и проводили внутренние совещания). Сразу же на «парижских фронтах» было объявлено перемирие — на несколько дней, но оно продлялось до самой ратификации мира. А 20 марта последовала королевская декларация о полном снятии с Парижа продовольственной блокады.
Следствием было быстрое падение цен на парижских рынках, почти до предвоенного уровня. Цена сетье пшеницы высшего сорта на Главном рынке 13 марта была 40 л., 20-го — 28 л., 24-го — 24 л. и 3 апреля, после ратификации мира парламентом — 18 л. (6 января она равнялась 15 л.). Цена сетье ржи высшего качества там же между 13 марта и 3 апреля упала с 17 до 10 л.
Продлившаяся две недели Сен-Жерменская конференция должна была рассмотреть три круга вопросов: новые уступки парламенту, прежде всего по статьям, особо отмеченным в парламентском постановлении 15 марта; частные интересы союзных с парламентом принцев и генералов; требования Руанского парламента и положение в Нормандии (по вопросам об интересах Эксского парламента оставалось лишь подтвердить уже достигнутое в Провансе соглашение).
В итоге в окончательном договоре, оформленном королевской декларацией 30 марта[748], парламент был освобожден от унижающей его церемонии королевского заседания в Сен-Жермене, от официального обещания не проводить общих политических собраний до конца 1649 г. (такое обещание было дано, но осталось негласным). В пункт о займах были внесены ограничения по сравнению с Рюэльским договором И марта: был зафиксирован общий размер займов, заключаемых правительством по завышенным процентам в 1649–1650 гг. — максимум 12 млн л. в год; займы будут заключаться преимущественно с городами, а не с отдельными финансистами (но последние легко могли принять в этом участие: муниципалитеты должны были представить «надежных поручителей»); в случае, если выплаты по этим займам будут приписаны к талье, то в соответствующем округе талья не должна сдаваться на откуп (в такой косвенной форме давалось понять, что об исполнении ноябрьского требования Налоговой палаты об абсолютном запрете сдачи тальи на откуп не может быть и речи).