Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 7)
Всякий судебный трибунал был коллегией, где решения принимались большинством голосов. Соответственно нормы коллегиальной солидарности были определяющими в отношениях с высшей властью. Парламентарий мог быть лично не согласен со слишком резким мнением своего коллеги, но считал своим долгом встать на его защиту, если этот коллега подвергался за свое мнение преследованиям со стороны королевской власти. В таких случаях судьи начинали отправлять к монарху одну депутацию за другой с просьбой простить провинившегося.
Преобладание в аппарате судебной монархии юристов означало и преобладание юридического стиля мышления с опорой на прецеденты, со стремлением все согласовывать с устоявшимися нормами. Если Парижский парламент считал своим долгом охранять неписаную «конституцию» всего королевства, то провинциальные парламенты охраняли право своих провинций, а бальяжные суды — обычаи своих бальяжей. Активно проводившаяся в XVI в. работа по кодификации кутюм отдельных провинций играла на руку местному судейскому аппарату. Полная унификация права в масштабе всей страны была бы не в интересах массы провинциальных юристов, чьи познания оказались бы тогда ненужными, — ее так и не провели до эпохи Наполеона. Сохранение пестроты локальных обычаев требовало также, чтобы кадры государственного аппарата в провинциях рекрутировались из местных уроженцев.
Все эти особенности судебной монархии не мешали постепенно проводить и через такой аппарат политику централизации. Так, например, королевские суды разных уровней были вполне способны систематически урезать права сеньориальных судов и различные налоговые иммунитеты духовенства. Но все же эта централизация ставилась в известные рамки и не могла идти быстрыми темпами. Королевское законодательство непременно должно было согласовываться с очень богатой правовой традицией, развиваясь преимущественно в форме фиксирования и регламентации уже наметившихся тенденций.
Другое дело, что практика властвования во французской монархии вступала в постоянные противоречия с правовыми нормами. Применение военно-полевых судов после подавления народных волнений не дает возможности говорить о правовых гарантиях для лиц, замешанных в такого рода событиях. Широко известна и одиозная практика т. н. «lettres de cachet» (письменные королевские приказы арестовать и содержать в тюрьме такого-то имярек до особого распоряжения). Но все же не следует недооценивать той исторической привычки считаться с правом, благодаря которой если не французское государство, то французское общество того времени уже можно считать правовым: в массе своей французы приучились уважать закон, умели и любили к нему апеллировать, отстаивая свои интересы в судах со страстью, доходившей до сутяжничества. В этом уважении общества к своим судьям была их сила.
В 1526 г. возросший авторитет Парижского парламента был засвидетельствован на международном уровне. Тогда Франциску I, попавшему в плен к императору, пришлось ради своего освобождения подписать унизительный для Франции Мадридский мир. Понимая, что освободившийся из плена король может отказаться от своих обязательств, заявив, что они вырваны у него силой, имперцы настаивали на том, чтобы договор был утвержден если не Генеральными Штатами и Парижским парламентом, то хотя бы последним. Разумеется, этого не произошло: парламент зарегистрировал лишь отказ короля от Мадридского мира, данный по рекомендации собрания нотаблей.
Но чрезвычайная ситуация пленения монарха уже сама по себе спровоцировала рост политических претензий парламента, принявшегося оспаривать власть регентши, матери короля Луизы Савойской, и полномочия Большого Совета, возглавляемого самим канцлером Франции. Вернувшемуся из плена Франциску I пришлось заняться наведением порядка. В 1527 г. он отменил все акты Парижского парламента, подрывавшие авторитет Луизы Савойской, и провозгласил, что власть регентши должна быть такой же, как и у короля, — принцип, неприятие которого парламентариями породит через сотню лет коллизии Фронды. Он отверг притязания парламента на рассмотрение споров о церковных бенефициях, отнеся их всецело к компетенции Большого Совета. Зато Франциску пришлось выслушать из уст парламентского оратора красноречивую тираду: «Мы хорошо знаем, что Вы выше законов и что никакая внешняя сила не может принудить Вас соблюдать законы и ордонансы, но мы полагаем, что Вы не должны желать всего, что в Вашей власти, но лишь того, что сообразно с разумом, благом и справедливостью, а это и есть юстиция»[71].
Между тем в XVI в. произошли очень важные изменения в способе рекрутирования судейских кадров: стали общим явлением купля и продажа должностей. Здесь потребовалось преодолеть психологический рубеж: по исконным представлениям, покупка права вершить правосудие считалась преступной и недопустимой, а вновь назначенные судьи приносили присягу в том, что они не давали денег за приобретение своей должности. Поэтому вначале продажность распространялась в невинной форме кредитования: уже в начале XVI в. стало непреложным правилом, что человек, получивший от монарха судейскую должность, давал королю в долг определенную сумму денег[72]. Сперва речь шла действительно о долге, который со временем возвращался, и эта система принудительных займов распространилась настолько, что в 1522 г. была создана специальная служба «казуальных доходов» (parties casuelles), занимавшаяся именно расчетами по такого рода поступлениям. Правда, обладатель должности не имел права требовать от монарха возвращения долга, не оговоренного никаким сроком, но все же до середины XVI в. сфера «казуальных доходов» рассматривалась как система кредитования, а не купли-продажи.
К 1550-м годам, при Генрихе II, в обстановке порожденного войной общего финансового кризиса, должностные лица перестали рассчитывать на возвращение своих денег, и по-прежнему взимавшиеся «казуальные» поборы стали восприниматься уже не как займы, а как цена продаваемых должностей. Рынок должностей оформился (хотя короли и старались сохранять над ним контроль: предоставление права на покупку должности считалось королевским дарением и оформлялось особой грамотой)[73], — и в 1596 г. из присяги судейских был наконец-то исключен архаичный пункт о неуплате денег. Еще раньше, чем должности судей, стали продажными, естественно, должности финансового ведомства.
Утвердившиеся на своих постах благодаря несменяемости, судейские уже с конца XV в. стали передавать свои должности наследникам, а затем, с распространением принципа продажности, — и продавать их посторонним лицам. Оба этих акта (именовавшиеся «резиньяция», т. е. отречение) требовали согласия короля, которое при широком распространении подобной практики принимало, естественно, формальный характер, и как правило сопровождались взиманием определенного сбора в фонд «казуальных доходов». Была опасность, что резиньяции должностных лиц в пользу их молодых наследников приведут к сильному сокращению фонда продаваемых короной вакантных должностей. Чтобы избежать этого, примерно с 1530-х годов стало применяться существенное ограничение — «правило 40 дней», согласно которому, передача должности должна была произойти не позже чем за 40 дней до смерти дарителя. Если же обладатель должности умирал внезапно или скоротечно, не успев осуществить акт передачи, его семья лишалась оплаченного им достояния: должность объявлялась вакантной и король продавал ее в свою пользу.
Продажность должностей имела важные и многосторонние экономические и политические последствия. С чисто финансовой точки зрения покупка должностей была формой кредитования государства: сразу оплачивая цену должности, покупатель как бы давал государству денежную ссуду, вкладывал свой капитал в функционирование государственного аппарата и потом уже получал с него проценты в виде жалованья. Но тут был и политический смысл: благодаря продажности судейских должностей монарх получал аппарат должностных лиц, не обязанных своим возвышением покровительству вельмож-аристократов. Можно поэтому сказать, что в этой форме материализовался политический союз французской монархии с городскими денежными людьми, создавший противовес притязаниям аристократии на монополию политической власти. Но у такого аппарата, безусловно способствовавшего развитию абсолютизма, появляется и собственный интерес самосохранения. Должность начинает восприниматься почти как наследственное имущество, отношения между ее владельцем и королем приобретают форму негласного контракта: монарх не имеет права уничтожить должность, не оплатив ее стоимость.
Продажность и наследственность должностей привели к складыванию особого социального слоя одворянившихся по должности лиц (ибо высокие судейские должности давали дворянство; так, все советники Парижского парламента были дворянами), «дворянства мантии», стремившегося к кастовой замкнутости и сознававшего свои особые корпоративные интересы. Сила этой социальной группы была в том, что ее возглавляли парламенты и другие верховные палаты, обладавшие прерогативами регистрации (впрочем, они уже стали предпочитать термин «верификация») и толкования королевских актов.