Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 8)

Уже Генрих II почувствовал, что оформляется как бы новое сословие. Когда в 1557 г., после разгрома армии короля испанцами, он решился было созвать Генеральные Штаты (идея оставшаяся неосуществленной), то предполагал выделить представителей парламентов в особую, четвертую палату («сословие юстиции»), куда хотел персонально пригласить всех первых президентов парламентов и всех вообще советников Парижского парламента. По социальному статусу эта палата уступала бы дворянской, но превосходила бы палату третьего сословия.

Сами судейские чины ставили себя гораздо выше, претендуя на то, что их «сословие», стоящее на страже законности, превосходит по достоинству все другие сословия; в охране законосообразности и традиционности они видели смысл своего существования. Когда тот же Генрих II подарил одну сеньорию понравившемуся ему придворному музыканту, парламент почтительно напомнил в своей ремонстрации, что «король является лишь пользователем (usufruitier) коронного домена, и если он не может воздержаться от того, чтобы одарять своими милостями лиц, заслуживших их реальными заслугами перед государством, то он должен ограничить дарение сроком своего царствования»[74]. Король как личность и корона как вечное установление могли противополагаться. В 1581 г. Генрих III на проходившем в королевском присутствии заседании парламента столкнулся с нежеланием парламентариев верифицировать ряд его финансовых эдиктов. Невзирая на это, он приказал канцлеру приступить к регистрации этих актов, и тогда первый президент парламента во всеуслышание заявил: «По закону короля, власть которого абсолютна, эдикты могут пройти, но по закону королевства, основанному на разуме и справедливости, они не могут и не должны быть опубликованы». Про исполнившего волю короля канцлера Бирага стали говорить, что в этот день он был канцлером не Франции, но короля Франции[75].

Термин «дворянство мантии» применим, конечно, не ко всем судьям, но лишь к элите судейского аппарата. Множество судей провинциальных трибуналов оставались в рядах третьего сословия и составляли подавляющее большинство его делегатов в Генеральных Штатах. Однако они привыкли подчиняться стоявшим над ними верховным судебным палатам, умевшим поддерживать дисциплину по линии своей «вертикали власти», и владели своими должностями на общих для всех судейских юридических основаниях.

Принципиальную важность имеет вопрос, каким общим термином обозначать этот социальный слой французских должностных лиц. К сожалению, в нашей историографии укоренилось совершенно не подходящее к ним обозначение «чиновники», которое я полагаю необходимо заменить специальным французским термином «оффисье»[76]. В слове «чиновник» ясно звучит русский корень «чин», а чин жалуется верховной властью за заслуги или по выслуге лет; в отличие от французских должностей, он не продается, не покупается и не наследуется. Чины составляют общегосударственную иерархию, определяемую «табелью о рангах», которой во Франции при существовании рынка должностей быть не могло. Надо иметь в виду и историческую перспективу: настоящие чиновники в привычном для нас смысле слова во Франции появляются только в XVIII веке (до этого министерские клерки считались не государственными, а частными служащими), и если мы будем применять этот термин к более раннему времени, то лишим специалистов по XVIII веку возможности отметить это новшество.

Выше уже упоминалось о таких принципиальных отличиях оффисье от чиновников, как гарантированное обладание должностью, в конечном счете превращавшейся в наследственное имущество, как коллегиальная солидарность вместо индивидуальной ответственности, забота об охране законности вместо беспрекословного подчинения воле патрона. Для оффисье не существовало такого понятия как выслуга лет, которая дает чиновнику награждение или повышение по службе: чтобы восходить по лестнице судейской карьеры, оффисье следовало просто купить более высокую должность. Зато он не знал и канцелярско-бюрократической дисциплины. Поскольку должностей создавалось много — здесь уже действовали чисто фискальные соображения — одну и ту же функцию выполняли посменно несколько оффисье. Королевский докладчик, например, один квартал заседал в Суде королевских докладчиков, другой квартал докладывал дела в судебной секции Королевского совета, а оставшиеся полгода, если только не был обременен специальными королевскими поручениями по административной линии, были у него свободными. Таким образом, оффисье пользовались не только почетом, но и досугом, и недаром из этого социального слоя вышло много интеллектуалов, составивших славу французской культуры: Декарт, Ферма, Паскаль, Буало…

Конечно, собственность оффисье на их должности не была абсолютной. Хотя они их и покупали, юридически разрешение на покупку считалось королевским дарением. Монарх пользовался правом сместить политически неугодного оффисье, приказав ему немедленно продать должность, но на практике рядовой парламентарий или докладчик мог опасаться этого лишь в исключительных случаях. При этом, если только провинившийся не совершал прямой государственной измены, стоимость потерянной должности ему оплачивалась. Провести же общее сокращение должностей король мог только путем их выкупа.

Впрочем, говоря о процессе складывания слоя наследственных собственников должностей, мы уже перешли к событиям второго этапа в развитии французской абсолютной монархии, который я датирую серединой XVI — 30-ми годами XVII в. и определяю как этап судебно-административной монархии. В это время происходит выделение важных чисто административных органов управления, уже не связанных с отправлением судейских функций. Итальянские войны, поставившие монархию перед серьезными испытаниями, а затем гражданские войны второй половины XVI в. способствовали тому, что короли стали чаще обращаться к новым, более надежным методам управления.

1547 г. — ключевая дата в истории института государственных секретарей, год их первого регламента. Первоначально они были особо доверенными клерками из находившейся под началом канцлера Большой королевской канцелярии, которые редактировали и экспедировали шедшие за подписью короля документы финансового характера. Регламент 1547 г. передал в их руки ведение всей текущей административной и внешнеполитической корреспонденции, которую ранее вели личные секретари отдельных вельмож. Их было четверо, и по распределению обязанностей между ними видно, что вначале они рассматривались как ответственные экспедиторы. Это распределение было построено по чисто географическому принципу: каждый из госсекретарей вел переписку с рядом французских провинций и с расположенными в том же направлении иностранными государствами. Однако процесс ведомственной специализации вскоре наметился. В 1570 г. один из них сосредоточил в своих руках все дела, касающиеся королевского двора. В 1589 г. один из госсекретарей стал ведать всеми вопросами личного состава армии: так возник зародыш будущего военного министерства, окончательно оформившегося в 1624 г. В том же 1589 г. другой секретарь объединил в своей компетенции все иностранные дела и больше уже ничем другим не занимался.

Работа государственных секретарей была многотрудной, они находились в курсе всех текущих дел и их престиж неуклонно возрастал. Естественно, они имели и своих подчиненных, хотя этих «министерских служащих» в XVI в. было еще очень немного: регламент 1588 г. установил, что при госсекретаре может работать одно бюро, состоящее из помощника (commis) и шести клерков; все они считались не государственными, но частными служащими своего патрона — секретаря. Зачастую они и работали у него на дому.

Государственные секретари юридически принадлежали к оффисье: они покупали свою должность и могли, с согласия короля, передать ее по наследству, но, конечно, реально передача такой должности всегда контролировалась монархом. Короли часто смещали госсекретарей, оплачивая цену должности, если на это не было денег у преемника смещенного министра.

Иным путем развивалось финансовое ведомство. Здесь, где корона особенно нуждалась в надежном контроле за своими агентами, центральное управление уже с 1550-х годов было сосредоточено в руках коллегии нескольких интендантов финансов (их не надо путать с более известными провинциальными интендантами). Они, в отличие от госсекретарей, были уже не оффисье, а «комиссарами»: это означало, что они исполняли свою работу в силу особого поручения («комиссии») и могли быть в любой момент уволены. С конца XVI в. при этой коллегии постоянно находится генеральный контролер (тоже комиссар) и тогда же, во второй половине XVI в. появилась практика назначения одного из членов Королевского совета как бы куратором финансового ведомства: он руководил заседаниями интендантов финансов и только он докладывал королю об их решениях и рекомендациях. Этот человек называется сюринтендантом финансов — пост, который становится очень влиятельным уже в начале XVII в., благодаря занимавшему его знаменитому Сюлли, министр Генриха IV.

И в это же время королевская власть стала широко применять рассылку на места комиссаров с целями как инспекции, так и управления в сфере юстиции или финансов. Вошло в обычай укреплять такими специалистами советы при губернаторах провинций, на них же возлагалось и исполнение чрезвычайных поручений. В дальнейшем отсюда развилась система провинциальных интендантов. Такие комиссары, конечно, были более надежными проводниками политики централизации, чем местные оффисье. В своих провинциях они оставались людьми из центра, рассчитывавшими сделать в дальнейшем карьеру в Королевском совете (который теперь, и в особенности его высшие, правительствующие секции, стали называть Государственным советом). Звание же государственного советника продажным не сделалось, оно предоставлялось особым королевским патентом. Комиссар, отличившийся в провинции, мог рассчитывать на получение такого патента.