Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 9)
Но нельзя и представлять себе дело так, будто мир комиссаров и мир оффисье были разгорожены какой-то стеной. Например, комиссарами в провинцию часто посылали королевских докладчиков, а эта должность была продажной, т. е. в одном отношении они были оффисье с общими для всех оффисье интересами, а в другом комиссарами. Та же ситуация была, если комиссарами становились советники парламентов и других судебных трибуналов — агенты для переделки системы управления, по необходимости выходили из недр старого аппарата.
Итак, на втором этапе развития абсолютной монархии — на этапе судебно-административной монархии — происходят одновременно два потенциально противоположных процесса: распространяются административные методы управления, а вместе с тем, закрепляется система продажности должностей, складывается особая идеология «дворянства мантии». Пока эти процессы шли параллельно: опыт гражданских войн второй половины XVI в. показал, что традиционный судейский аппарат оставался тогда верной опорой абсолютизма и еще не видел для себя угрозы в усилении административного начала в управлении. Антиабсолютистская оппозиция видела естественный и традиционный ограничитель королевского всемогущества в сословном представительстве, в Генеральных Штатах, а судейских оффисье считала агентами тирании, если не самими тиранами. «Судейские, — сказано в ее манифесте, «Франко-Галлии» Франсуа Отмана, — не только попрали и присвоили себе весь авторитет собрания сословий, но даже принудили всех принцев королевства и самого короля подчиниться их власти и преклониться перед их величием». Эксплуатируя страсть народа к сутяжничеству, парламентарии богатеют так быстро, «что превратились как бы в маленьких королей»[77].
Формальное присоединение Парижского парламента к Католической лиге в 1588 г. было вынужденным актом, совершенным под давлением ратуши и буржуа. В годы господства Лиги в Париже парламент подвергался чистке, крайние лигеры добились даже казни одного из его президентов — Бриссона — по обвинению в роялизме. Парламентарии, участвовавшие в парижских Генеральных Штатах 1593 г., которые готовились избрать нового короля вместо «еретика» Генриха Наваррского, сначала настаивали на том, что все решения Генеральных Штатов по этому вопросу подлежат верификации в Парижском парламенте, а затем вышли из состава ассамблеи в знак протеста против задуманного нарушения норм французского династического права.
В годы Фронды парламентарии гордились тем, что именно они больше всех способствовали восшествию на трон первого Бурбона. Свою награду они, и вместе с ними все оффисье, получили очень скоро. В 1604 г. произошло важнейшее событие в административной истории Франции — Генрих IV счел выгодным для себя отменить «правило 40 дней»: отныне должность оставалась в обладании семьи покойного независимо от времени его смерти, если только он каждый год аккуратно платил специально введенный новый сбор, который по имени взявшегося собирать его откупщика, некоего Поле, стали называть «полеттой». Полетта дала гарантию наследственности должностей и, следовательно, закрепила права собственности на них. Правда, введена она была не навечно, а на срок в 5 лет и потом регулярно продлялась. Теоретически существовала возможность того, что государство откажется ее возобновлять, но уж против этой угрозы своей собственности судейский аппарат готов был бороться всеми силами.
Ответом рынка на введение полетты стал крутой рост цен на должности, продолжавшийся в течение всей первой трети XVII в. Должность советника Парижского парламента, стоившая в 1597 г. всего 11 тыс. ливров, в 1606 г. продавалась за 36 тыс., в 1616 г. за 60 тыс., а в 1635 г. рыночная цена ее достигла своего максимума: 120 тыс. л.[78]. Советником Эксского парламента в начале XVII в. можно было стать за 3–6 тыс., а в 1637 г. цена дошла до 60 тыс. л.[79] Должность президента этой же палаты в 1643 г. шла за 75–78 тыс., и эта цена еще считалась умеренной[80]. Росли и цены на должности в системе финансового управления. Казначеи Франции в финансовых бюро Парижа и Руана в 1586 г. платили за свои должности по 24 тыс., их коллеги в Лионе — 18 тыс. ливров. В 1621 г. эти цены равнялись уже соответственно 80, 65 и 50 тыс. л.[81]. Все оффисье ощутили скачкообразный рост своего достояния, вследствие как введения полетты, так и роста политического авторитета судейского «сословия».
Но это сразу же вызвало протест всех, для кого рост цен на должности и закрепление их наследственности резко сузили возможности приобщиться к исполнению престижных функций в судейском аппарате. Вопрос о полетте стал центральным на Генеральных Штатах 1614–1615 гг.[82] Ее отмена была главным требованием второй палаты собрания, занятой представителями старого провинциального дворянства, на поддержку которого рассчитывал в своей борьбе за власть принц Конде.
Правительство удовлетворило это требование, отменив полетту, но тогда на защиту ее стал сам Парижский парламент, чьи политические претензии сильно выросли после того как в 1610 г. восшествие на трон малолетнего Людовика XIII создало важный прецедент: именно парламент утвердил тогда регентшей королеву Марию Медичи (Ранее утверждение регента считалось функцией Генеральных Штатов: именно они утвердили в 1560 г. регентство Екатерины Медичи при вступлении на престол Карла IX.). Теперь же, в 1615 г., парламентарии сочли себя вправе заявить протест по поводу того, что король (формально уже совершеннолетний!) не посоветовался с ними перед тем, как дал официальный ответ Генеральным Штатам на их прошения.
Беспрецедентный шаг был совершен 28 марта 1615 г.: в этот день Парижский парламент пригласил на свое заседание всех пэров Франции, «дабы обсудить предложения, имеющие быть сделанными в интересах королевской службы». Ранее инициатива приглашения пэров в парламент всегда исходила от монарха. Понятно, что правительство немедленно отменило подобное приглашение, но сочло за благо воздержаться и от отмены полетты: его беспокоила явно наметившаяся перспектива политического союза парламента и Конде. Парламент же постарался продемонстрировать возможность такой перспективы: в его ремонстрациях был впервые поставлен вопрос о переменах в составе Королевского совета и включении туда принцев крови. Осознав невозможность использовать Генеральные Штаты в борьбе за власть, аристократическая оппозиция отныне предпочитала, если позволяли условия, делать ставку на союз с парламентом. Правда, тогда, в 1615 г., победив в главном для себя вопросе о полетте, парламентарии тут же забыли о политических требованиях и в целом сохраняли лояльность к правительству на протяжении всех гражданских войн 1610-х — 1620-х годов. С тех же пор парламент крепко усвоил очень важный урок: всякое предложение о созыве Генеральных Штатов является антипарламентским и ему нужно противодействовать, иначе повторится ситуация 1614 г., а критиковать политику правительства верховные суды могут и сами.
Следует сказать и еще об одном прецеденте, созданном в 1617 г. и очень пригодившемся впоследствии. Тогда Парижский парламент, исполняя королевскую волю, судил по обвинению в колдовстве Леонору Галигаи, вдову бывшего главы правительства итальянца Кончино Кончини, убитого по приказу Людовика XIII. Вынеся смертный приговор, парламентарии включили в его текст пожелание, далеко выходившее за рамки рассмотренного дела: «И пусть отныне никакой иностранец не будет включен в Государственный совет»[83]. Тогда никто не мог и представить себе, что эта демонстрация ксенофобии будет иметь практическое значение. А между тем, в скромной форме «частного определения» судьи сформулировали положение, которое они в годы Фронды будут трактовать как закон, принятый по инициативе самого парламента, взявшего на себя роль субъекта законотворчества, — закон, дающий основание требовать отставки другого пришедшего к власти итальянца — кардинала Джулио Мазарини.
Кстати, к самому факту бессудного убийства крайне непопулярного Кончини парламент отнесся с олимпийским спокойствием и о своих правах высшего судебного трибунала не вспомнил. Когда Людовик XIII попросил дать юридическое обоснование совершившеегося, парламентарии ответили: «Король не нуждается в оправдании своего поступка, да и личность покойного была незначительной — достаточно будет простого королевского письма (lettre de cachet)»[84]. Явно лукавя (речь все же шла о маршале Франции и первом министре), «стражи законности» сумели и оправдать государственный переворот, и уклониться от выполнения неприятной работы.
При Ришелье наметился третий этап в развитии французского абсолютизма. Для этого этапа было характерно перенесение центра тяжести на административные методы управления; поэтому я называю его этапом административно-судебной монархии. Он продолжался уже до самой революции. Новым для него был переход судебного аппарата управления в постоянную оппозицию к политике административного нажима.
А.Д. Люблинская высказала мнение, что уже поведение парламентариев на Ассамблее нотаблей 1626–1627 гг. «было своего рода