Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 6)
В 1542 г. финансовому управлению был дан сильный централизаторский импульс: вся Франция — как «земли элекций», так и «земли Штатов» — была разделена на 16 генеральных податных округов, «генеральств» (généralités), вместо слишком больших четырех, существовавших ранее. В них вершили дела «генералы финансов», ведавшие сбором налогов, и «казначеи Франции», распоряжавшиеся получением домениальных доходов. Затем их должности были объединены и все они стали называться «казначеями Франции». Число их, естественно, увеличилось, и к 1580-м годам они составили коллегии, т. н. «финансовые бюро»; по принятым нормам, в каждом таком бюро в 1581 г. был один президент и 6 казначеев Франции, а в 1586 г. — 2 президента и 8 казначеев. Таким образом, в рамках генеральств было впервые объединено на местном уровне руководство сбором всех королевских доходов: домениальных, тальи, косвенных сборов и габели.
Члены финансовых бюро помнили о своем столичном происхождении: до 1523 г. (когда генеральств было всего четыре) и «генералы финансов», и «казначеи Франции» составляли центральный совет финансов, пребывая в столице. Перенеся свою деятельность в провинцию, они все же считались членами Счетной палаты и обладали, подобно верховным судам, правом регистрации королевских эдиктов. К нижестоящим элю они относились как к своим подчиненным, что порождало постоянные конфликты (происходившие и в годы Фронды), в которые вовлекались столичные суды — опекавшая финансовые бюро Счетная палата и покровительствовавшая судьям элекционных трибуналов Налоговая палата. С некоторым запозданием, но, в конечном счете, и финансовые бюро стали судебными трибуналами: в 1627 г. при них появились «коронные магистраты», и «казначеи Франции» стали судить дела о королевском домене и дорогах, изъяв их из компетенции бальяжных судов; апелляции на их решения принимали соответствующие парламенты.
Итак, на примере органов местного финансового управления мы видим, что принцип соединения управленческих и судебных функций был не только исконным, рудиментарным — он обладал собственной логикой развития и способностью к распространению.
В общеполитическом отношении Франция делилась на большие земли — провинции, во главе с назначенными королем и представлявшими его особу губернаторами из высшей знати и замещавшими их генеральными наместниками (lieutenants généraux); при них тоже были свои советы как с административными, так и с судебными функциями.
Вся система судебной монархии увенчивалась величественной фигурой канцлера Франции — первого лица в судейской иерархии, авторитетнейшего юриста и вместе с тем главы всей гражданской администрации, назначаемого королем в принципе пожизненно и по праву председательствовавшего, если не было монарха, в любой секции Королевского совета и возглавлявшего Большую канцелярию, где составлялись и заверялись королевские грамоты. Сместить канцлера можно было только по суду за государственное преступление. В остальных случаях его можно было лишь отстранить от дел, отняв у него государственные печати, которые тогда передавались специально назначенному хранителю печатей — но свой сан канцлер сохранял до конца жизни.
Не только Королевский совет совмещал функции управления с судебными: верховные палаты тоже не могли забыть о своем высоком происхождении и были более чем просто судами. Спонтанным образом парламенты принимали на себя распорядительные функции по отношению к муниципалитетам своих городов. Так вел себя Парижский парламент по отношению к парижской ратуше. В его ведение входил надзор за порядком в столице, за ее продовольственным снабжением, за ремесленниками и университетом. Он контролировал действия властей входивших в его округ бальяжей.
Уникальное значение Парижского парламента определялось тем, что в его заседаниях могли по приглашению короля участвовать принцы крови и пэры Франции — и тогда он превращался в Палату пэров, орган с особым политическим авторитетом.
Но главную роль в политическом возвышении парламентов и других верховных палат сыграла полученная ими важная прерогатива: право регистрации королевских эдиктов. Если судьи обнаруживали в предлагаемом акте противоречия с правовыми нормами, они могли отложить регистрацию, обратившись к королю с просьбой о пересмотре эдикта («ремонстрацией»). Палата могла, получая отказы, несколько раз обращаться с такими ремонстрациями или же могла зарегистрировать акт с внесенными ею самой оговорками (против чего, впрочем, всегда возражала власть, и здесь был источник конфликтов). Но даже и не отказывая прямо в безоговорочной регистрации королевских актов, палаты имели возможность влиять на их применение, издавая свои толкования различных спорных казусов. Эту практику решительно запретил Людовик XIV, требуя в случае подобных сомнений обращаться непосредственно к королю. Итак, можно сказать, что тогдашние верховные французские суды исполняли функции современных конституционных судов, хотя их вето и могло иметь не абсолютный, а лишь отлагательный характер.
Верховные палаты не сразу стали активно пользоваться этой политической возможностью. Не парламенту, а университету и ратуше принадлежало в 1413 г. идейное руководство парижским восстанием «кабошьенов», остро поставившим вопрос о реформах государственного управления. Приглашенные присоединиться к требованиям оппозиции, парламентарии благоразумно заявили, что могут заниматься общественными делами лишь в том случае, если их пригласит к этому король. Соответственно и в майском «кабошьенском» ордонансе 1413 г., навязанном повстанцами правительству, парламент и другие верховные палаты рассматривались только как органы королевского судебного аппарата. Из его статей, посвященных парламенту (ст. 154–165)[66], видно, что общество уже тогда было озабочено наметившейся тенденцией к пожизненному обладанию парламентариями их должностями, распространенной в их среде семейственностью, недостаточной компетентностью некоторых молодых советников. После подавления движения власть оценила лояльность парламента, отменив потревоживший его ордонанс именно на «королевском заседании» (lit de justice) в его стенах, да еще со ссылкой на то, что отмененный акт был недействителен, поскольку его предварительно не обсуждали ни в парламенте, ни в Королевском совете.
Можно согласиться с мнением Э. Глассона: «Сами короли побудили парламент выйти за рамки его нормальных функций и вовлекли его в политику»[67]. Как ни странно, больше всего для этого сделал деспотичный и жестокий Людовик XI.
Укрепление абсолютизма проходило при нем в очень сложных условиях противостояния с могучим герцогством Бургундским, и хитрый король сам был заинтересован в том, чтобы парламент как бы вопреки воле монарха аннулировал вырванные у него силой уступки. Именно Парижский парламент отказался регистрировать Конфланский договор, заключенный в 1465 г. Людовиком XI с Лигой общественного блага и содержавший слишком большие уступки монарха феодальной оппозиции.
Понимая полезность такой политической роли своих судей, король решил увеличить их авторитет, даровав им фактическую несменяемость. Так появился эдикт 21 октября 1467 г., где провозглашалось: «Отныне мы не будем жаловать никаких наших должностей, если они не будут вакантными по причине смерти или из-за совершенно добровольного, должным образом оформленного отказа от них их владельцев — или же вследствие уголовного преступления (forfaiture), коль скоро его факт будет установлен судом в должных юридических формах, при компетентности судей»[68]. Иными словами, судью нельзя было лишить должности, если только он не был осужден за конкретные преступления теми судьями, которые имели право его судить (т. е. его же коллегами, а не каким-либо чрезвычайным трибуналом). И хотя Людовик XI не был склонен всерьез относиться к таким обещаниям и сам же их нарушал, принцип несменяемости должностных лиц все же был провозглашен. Спустя полвека Клод Сейссель в своем трактате «Великая французская монархия» писал, что во Франции юстиция «обладает большим авторитетом, чем в любой другой стране» — в частности, потому, что судьи «несменяемы (sont perpetuelz), и короли не властны их уволить иначе как за преступление»[69]. Уже Людовику XI пришлось столкнуться с нежеланием возвышенного им парламента регистрировать ряд королевских эдиктов, противоречащих «общественному благу». А после смерти этого монарха авторитет парламента попыталась использовать аристократическая оппозиция. 17 января 1485 г. представитель герцога Луи Орлеанского (будущего Людовика XII) явился в Парижский парламент «как в суверенный суд, долженствующий следить (avoir l'oeil et regard) за великими делами королевства» с протестом против действий правительства регентши Анны де Боже, фактически отстранившего от власти формально совершеннолетнего Карла VIII[70]. Не желая вмешиваться в борьбу придворных партий, парламентарии уклонились от предложенной им роли верховных арбитров и ответили так же, как их предки в 1413 г.: они могут заниматься большой политикой только тогда, когда их пригласит к этому сам король. Иначе повел себя Парижский парламент при том же Карле VIII, когда речь зашла о регистрации финансовых актов. Он решительно отказался одобрить намерение короля собрать в свою пользу десятину с французского духовенства, причем, с согласия папы. Однако именно этот сговор короля и папы не понравился парижским судьям, всегда отстаивавшим галликанский принцип автономии французской церкви от власти Рима: парламент заявил, что кроме санкции Ватикана требуется еще согласие самого духовенства Франции, и от проекта пришлось отказаться. В 1497 г., после смерти энергичного первого президента Лавакри, Карл VIII решил несколько усилить контроль над парламентом, утвердив принцип непосредственного назначения королем его лидера. Ранее монарх назначал главой парламента одного из нескольких кандидатов, выбранных его членами. Парламентарии и на этот раз приступили к голосованию и выбрали трех человек, но король демонстративно назначил четвертого. Отныне первый президент парламента стал королевским назначенцем, и принцип несменяемости перестал на него распространяться; в таком же положении оказались и главы других верховных палат. Однако правом сменить первого президента парламента короли практически не пользовались, хотя и следили, чтобы этот важный пост не передавался по наследству. Существовало понимание того, что хотя, конечно, глава верховного суда и должен влиять на решения своей палаты в нужном для правительства духе, но если нежелательное решение все же будет принято, ему придется отстаивать его перед монархом во имя коллегиальной солидарности — важнейшего принципа функционирования аппарата судебной монархии.