Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 53)

Но не отсюда исходила прямая угроза. Кардиналу вскоре становится ясна фигура главного организатора заговора. Это его бывший союзник Шавиньи, питомец Ришелье — тот самый, кого он в 1643 г. спас от полной опалы, сохранив в составе Узкого совета в качестве «министра без портфеля». Шавиньи поддерживает тесные связи с герцогом Лонгвилем и коадъютором Гонди. Настроения герцога, губернатора Нормандии и мужа сестры Конде, внушают большие опасения, о его недовольстве кардиналу аккуратно доносит секретарь Лонгвиля Бенжамен Приоло.

Но кроме того, Шавиньи удалось завязать тесные связи с группой особо недовольных парламентариев.

Они собираются на дому у советника Большой палаты парламента аббата Пьера де Лонгея, опасного и решительного интригана, который имеет большое влияние на упивающегося своей славой Брусселя. В ту же группу входит друг Шавиньи, президент одной из апелляционных палат Пьер Виоль, в свое время безуспешно пытавшийся занять должность личного канцлера королевы. Шавиньи часто навещает эти сходки, он вообще стал очень активным, «наносит сотню визитов в день»[562] и, похоже, всерьез метит на место первого министра. Предполагается, что один из оппозиционеров (может быть, даже сам Бруссель) на общем заседании парламента предложит просить королеву привести в действие парламентское постановление 1617 г., запрещавшее иностранцам участвовать в управлении Францией. Правда, оппозиция сейчас в меньшинстве, но кто знает, как отнесется народ Парижа к столь популярному лозунгу?

А пока бывший друг усиленно распространяет нелестные для первого министра слухи. Иезуит о. Полен, духовный отец тестя Шавиньи, счел необходимым довести до сведения Мазарини, ссылаясь на разговор со своим подопечным: о кардинале говорят, что именно он горячо побуждал (échauffé extrêmement) королеву арестовать Брусселя, тогда как Шавиньи всегда был против этой операции. «Особенно замечательно, — пишет в блокноте Мазарини, — что никто более месье де Шавиньи не побуждал королеву принимать ее решение», он ставил ей в пример энергичное поведение покойного Ришелье; он даже предупреждал несогласного с ним кардинала, что тот может лишиться благосклонности регентши, если будет возражать против задуманной акции[563].

9 сентября Шавиньи неожиданно объявил о своем намерении в ближайшие дни выехать на две недели из столицы. Будущий первый министр как будто не хочет присутствовать при событиях, которые произойдут совсем скоро? Двор не может более медлить, если не желает, чтобы его отъезд из Парижа выглядел бегством.

Рано утром 13 сентября Мазарини вместе с королем выехали в Рюэль, бывшую загородную резиденцию Ришелье (на полпути между Парижем и Сен-Жермен-ан-Лэ). Анна задержалась в Париже еще на два дня: 15 сентября она, помолившись в церкви Кордельеров и посетив свой любимый монастырь Валь-де-Грас, спокойно выехала в Рюэль после обеда. Все это не внушало бы подозрений, если бы не нервозность некоторых министров: Сегье уехал рано утром 14 сентября вместо того, чтобы быть на назначенном им накануне заседании Большой канцелярии; Летелье поспешно выехал тогда же, не предупредив даже своего первого помощника по министерству. Стали покидать столицу придворные, стоявшие за непримиримое подавление оппозиции, во главе со старым маршалом д'Эстре, — и горожане не могли не заметить, что багаж у выезжавших очень велик, словно они боялись оставить в Париже свое имущество.

Все же предъявлять правительству претензии как будто не было оснований, и когда Виоль 15 сентября предложил в той апелляционной палате, где он был президентом, начать расследование против тех, кто увез короля из Парижа, он не был поддержан даже ближайшими коллегами.

Положение изменилось утром 18 сентября, когда был арестован Шавиньи; министра заточили в том же Венсеннском замке, губернатором которого он до этого являлся. Затем приказ о ссылке в его беррийские земли получил Шатонеф: после Дней Баррикад надежды бывшего хранителя печатей вернуться к власти явно оживились, и Мазарини надо было свести с ним старые счеты.

Случись это до отъезда двора из Парижа, парламентское большинство не стало бы беспокоиться о судьбе приспешника Ришелье, не имевшего к тому же никакой судейской должности. Но теперь, когда правительство оказалось в безопасном отдалении от столицы, этот арест возбуждал беспокойство: Мазарини задумал что-то недоброе и, понятно, для начала избавился от своего соперника. Что же будет дальше?

19 сентября с фронта вернулся принц Конде. На него рассчитывали обе противоборствующие стороны, хотя никто не мог точно сказать, какую позицию займет победитель при Лансе. Ясно было одно: пока он воюет с испанцами, правительство не может начать войну с Парижем. И вот полководец вернулся — новый повод для беспокойства!

Тогда же в столице распространился слух: с севера к Парижу приближается стоявший между Соммой и Уазой 4-тысячный корпус немецких наемников под командованием Эрлаха. Не начинает ли осуществляться план голодной блокады Парижа? Горожане начинают закупать впрок продовольствие, на рынке возникает ажиотажный спрос. «В Париже только и говорят, что о войсках Эрлаха, все закупают зерно и солонину…», — записал 21 сентября д'Ормессон[564].

Но двор не делает никаких угрожающих жестов. Совсем наоборот: на общем собрании парламента 22 сентября было сообщено о разрешении королевы продлить его заседания еще на неделю, вместе с просьбой ускорить работу над «тарифом», ведь пока это дело не завершено, народ совсем не платит налогов. И более того: затем второй президент де Мем огласил перед коллегами долгожданный правительственный документ: полученную им генеральную «комиссию» на председательствование в Палате правосудия, причем были поименованы все предлагаемые двором кандидаты в судьи будущей палаты (4 — от парламента вместе с Мемом, 3 — от Счетной палаты, 3 — от Налоговой палаты, 2 — от Большого Совета и 4 королевских докладчика). Можно представить себе, какое оживленное обсуждение (и возражения: назначение судьями членов Большого Совета и королевских докладчиков было неприятно парламенту) последовало бы за этим в иных условиях. Но сейчас все повернулось совсем не так, как рассчитывало правительство.

После ареста Шавиньи руководство радикальной оппозицией взял в свои руки Гонди, и задуманная им контратака увенчалась полным успехом. Сразу после зачтения официальных документов слово неожиданно взял подученный коадъютором Виоль. Он заявил, что теперь все это уже не важно, что после отъезда двора, правительственных репрессий, когда к Парижу приближаются войска, нужно позаботиться о безопасности столицы. Тщетными оказались попытки Моле вернуть собрание к обсуждению вопросов, поставленных правительством. По предложению коронных магистратов парламент единогласно принял решение отправить ко двору депутацию с просьбой возвратить короля в Париж, дабы рассеять все опасения, или же дать какие-либо другие гарантии. Но для оппозиционеров этого было мало: должно было прозвучать имя виновника всех бедствий. И оно прозвучало. Бланмениль, Виоль, Новион страстно обличали Мазарини, обвиняя его во всех возможных пороках («Он чернее дьявола!» — восклицал президент Новион)[565]. Почти все парламентарии с энтузиазмом присоединились к мнению Бланмениля и Виоля: пригласить на завтра в парламент принцев крови, пэров и коронных сановников, дабы ввести в действие парламентское постановление 1617 г., запрещавшее иностранцам участвовать в управлении государством. Это самочинное приглашение повторяло прецедент 1615 г., тогда же резко осужденный правительством. Имя Мазарини в тексте постановления не упоминалось, но это ничего не меняло: было ясно, что парламент объявил войну кардиналу и не хочет иметь дело с первым министром.

Моле было поручено тем же вечером отправиться во главе депутации ко двору, передать королеве просьбы возвратить короля в Париж, отвести от столицы стягивающиеся к ней войска; а также пригласить вельмож на завтрашнее большое заседание парламента.

Это поручение было исполнено, и королева заметила, что у Моле во все время его речи «были слезы на глазах: он страдал, что его заставили впутаться в такую авантюру»[566]. Но личные переживания первого президента не помешали ему четко изложить требования своей корпорации и дать понять, что независимо от согласия регентши парламент будет заседать, «чтобы непрерывно заниматься реформой государства»[567].

Реакция двора была резкой. Анна решительно отказалась вернуться с королем в столицу, заявив, что здоровье сына для нее важнее всех парижских слухов и сплетен. Сегье напомнил, что разрешение работать во время каникул было дано парламенту исключительно для решения вопроса о «тарифе», и рассмотрение им всех прочих сюжетов является незаконным. Все бывшие на аудиенции принцы (Гастон, Конде, Конти, Лонгвиль) объявили, что отклоняют приглашение парламента и не явятся на его завтрашнее заседание; при этом Конде говорил с особой горячностью. После аудиенции во время обсуждения дела в Узком совете даже был поставлен вопрос, не распустить ли вообще Парижский парламент, заменив его комиссией из королевских докладчиков и членов Большого Совета[568], но это было уже чересчур, и ограничились тем, что просто кассировали постановление парламента от 22 сентября.