Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 52)

Опора на парламент, по мнению Гонди, должна была стать неизменной основой всякой сильной оппозиции. Его влияние зависело от того, насколько оппозиционная аристократия будет признавать авторитет и ведущую роль парламента; разрыв между двумя этими силами приведет к политическому краху «великого комбинатора».

«Парламент вошел в роль монарха, и весь парижский народ пошел за ним, дав королю в соправители Брусселя», — так писал в одном из своих блокнотов Мазарини в первые дни после событий. Королю нанесено оскорбление, и вся Европа ждет, какова будет реакция правительства, от этого зависит престиж Франции. (Разумеется, в официальных письмах, рассчитанных на «всю Европу», кардинал, напротив, всячески старался имитировать полную безмятежность, изображая парижский бунт как нечто эфемерное и незначительное). И первый министр сразу же намечает ту тактическую линию, которой должна придерживаться власть.

Прежде всего «какое-то время нужно притворяться, заявлять о желании уладить все споры с парламентом… Королева должна принудить себя именно так держаться по отношению и к парламенту, и к городу, говорить именно в таком духе перед городскими оффисье, которых она к себе пригласит». При этом важно сразу же сказать о намерении двора вскоре выехать из Парижа. (Конечно, не в тоне угрозы! Короли как правило осенью выезжали из столицы, обычно в Фонтенбло, — да и Пале-Рояль действительно нуждается в санитарной обработке, тем более что весной, из-за начавшихся осложнений с парламентом, двор его не покидал). «Выезд должен произойти открыто, не в виде бегства, и не позже чем через две недели». Двор должен обосноваться поближе к столице. «Король будет гораздо сильнее вне Парижа, чем в нем, и я почти уверен, что парламент и народ начнут тогда опасаться».

Но и после отъезда двора следует какое-то время продолжать политику притворства, чтобы дать Конде возможность воспользоваться победой при Лансе для овладения некоторыми фландрскими крепостями. Сразу вызывать принца ко двору нельзя, это выдавало бы обеспокоенность правительства парижскими волнениями. Но ко времени возвращения молодого полководца уже должны быть приняты некие «окончательные решения», к которым Конде непременно присоединится, «как из чувства дружбы к королеве и ко мне, так и из собственного интереса». Очевидно, кардинал уверен, что воинственному принцу придется по вкусу роль исполнителя этих решений. И тогда, «при малейшем проявлении неповиновения его легко будет подавить, выслав парламент из Парижа, а кое-кого и подвергнув репрессиям». А возвращающиеся из Фландрии войска будут занимать позиции вокруг Парижа (в Сен-Клу, Сен-Дени, Ле-Бурже и др.) — угроза голодной блокады должна подействовать на непокорных[553].

Одна слабость этого на скорую руку составленного плана несомненна: Мазарини явно недооценивал парижскую оппозицию, полагая, что она должна смертельно испугаться даже не прямой угрозы, а намека на угрозу, и не сможет предпринять никаких контрмер, в частности и направленных против него лично.

Действуя по плану кардинала, Анна 30 августа принимала у себя всех городских квартальных, а на другой день — всех полковников и нескольких капитанов парижской милиции, рекомендованных городским бюро. Королева благодарила их за верную службу, представила мальчику-королю, от имени которого ко всем губернаторам провинций был послан циркуляр о полном удовлетворении монарха поведением парижских властей.

31 августа Мазарини писал Конде, что сам Бруссель просит, чтобы кардинал принял его и затем представил королеве[554]. Эта идея поначалу понравилась кардиналу, и его встреча с Брусселем (о ней упоминается в «Мемуарах» Реца) действительно состоялась, но регентша уклонилась от личного знакомства с ненавистным старцем, и тот понял, что ему нет прощения.

В поведении Парижского парламента проявляется склонность к большей осторожности. Правда, 31 августа он, демонстрируя свою непокоренность, предписал своему генеральному прокурору обнародовать официальное извещение о начале судебного процесса трех финансистов, обвиненных на заседании 22 августа, однако комиссарами по расследованию их дела были назначены два самых старых и весьма благонамеренных советника Большой палаты.

На другой день, 1 сентября, парламент рассматривал вопрос о выплатах по рентам Ратуши. Принятое постановление отличалось умеренностью: выделение специального, неприкосновенного фонда для этой цели и так предусматривалось королевской декларацией 31 июля. Парламентарии решились было просить о полном, неурезанном производстве этих выплат, но тут же сделали оговорку, что если это невозможно, то пусть по крайней мере платят 50 или 62,5 % от нормы, в зависимости от фонда доходов (эти цифры содержались и в 7 ст. предложений ПСЛ)[555].

Бруссель попытался обеспечить полную оплату хотя бы одного разряда рент, а именно приписанных к сборам с духовенства, дойдя даже до предложения «налагать секвестр на мирское имущество духовных лиц», но его мнение не получило поддержки коллег, влияние «отца народа» было уже не то, что четыре дня назад[556].

Когда же другой парламентарии предложил начать процесс против финансистов, бывших инициаторами урезания выплат по рентам, ассигнованным на их откупы (т. е. поступить с ними так же, как и с тремя финансистами, виновными в урезании жалованья оффисье), то его предложение было отклонено 68 голосами против 47, чаша весов склонилась на сторону умеренных[557].

3 сентября парламент представил королеве ремонстрации по уже обсужденным положениям декларации 31 июля. Возглавлявший его депутацию Моле высказал несколько просьб[558]. По вопросу о размерах жалованья оффисье первый президент не стал, вопреки боевому парламентскому постановлению от 22 августа, требовать его полной выплаты; по одним источникам (дневник Дюбюиссона-Обнэ, «Мемуары» Моле) он ограничился общей формулировкой: «Пусть жалованье будет возвращено всем оффисье Франции», а по другим (д'Ормессон, «Журнал парламента») даже сам просил о выплате хотя бы половины жалованья. Анна согласилась с выплатой этих 50 %, начиная с 1649 г. (по декларации 31 июля предполагалось, что это произойдет только в 1650 г.).

Моле просил определить размеры платежей по рентам ратуши в соответствии с постановлением парламента от 1 сентября; по изложенному в его «Мемуарах» ответу королевы, она согласилась с выплатой 62,5 % по тем рентам, для которых такая норма была установлена парламентом, но для всех прочих дала вместо 50 % только 25%[559].

Парламент не мог не повторить своего постоянного, неоднократно отвергавшегося пожелания о сокращении тальи за 1647–1649 гг. на 25 %, причем это сокращение должно было исчисляться (вопреки декларации 31 июля) от размера тальи брутто, а не нетто, что увеличивало его примерно с 8 до 12 млн л. Удовлетворение этой просьбы было объявлено невозможным.

Наконец, Моле, поблагодарив регентшу за дарование льготных условий возобновления полетты верховным судам, просил ее распространить это благодеяние на всех оффисье королевства. Королева изъявила на это свое согласие, и тем самым был окончательно закрыт вопрос, волновавший французских оффисье с самого начала 1648 г. и сплачивавший их между собою.

Итак, поведение как парламента, так и правительства как будто внушало надежду на внутриполитическую разрядку. «Я надеялся, что двор будет добросовестно вести себя по отношению к парламенту и что не будет происходить ничего примечательного», — записал 4 сентября Лебуэндр, прервавший на время по этой причине регулярное составление своего дневника[560].

Теперь парламенту оставалось только, согласно с решением 27 августа, составить «тариф» оставляемых парижских косвенных налогов, но было ясно, что до осенних каникул (8 сентября) он не успеет это сделать. Вопреки мнению Брусселя, считавшего, что верховный суд имеет право продлить свою сессию не спрашивая ничьего разрешения, парламент обратился за таким разрешением к королеве. Она позволила судьям заседать еще 15 дней, с правом дальнейшего продления срока, если этого потребуют обстоятельства.

А между тем Мазарини, уже решив для себя вопрос «Что делать?», размышлял над проблемой «Кто виноват?».

Уже в депеше от 1 сентября венецианский посол Морозини выражал убеждение, что решение о дне ареста парламентариев было не простой ошибкой, но ловушкой, подставленной первому министру его противниками. Ставшему жертвой провокации кардиналу остается либо срочно заключать мир, либо уезжать в Италию.

Посол отмечает распространение в Париже антимазаринистской агитации и вообще антиитальянских настроений: «Не могу и описать теперешнюю ненависть ко всем иностранцам и в частности к итальянцам, которая в эти дни не раз оборачивалась трагическими последствиями»[561].

Не имевший недостатка в осведомителях кардинал также приходит к выводу: против него составлен настоящий заговор.

Он заметил активизацию тех парламентариев, которые хотели бы отнять регентство у Анны и передать его Гастону Орлеанскому; в этом случае первым министром стал бы фаворит Гастона аббат Луи де Ларивьер (1595–1670). Год назад, в дни опасной болезни Людовика XIV, когда перспектива перемены регента выглядела реальной, Мазарини пообещал Ларивьеру выхлопотать для него в Риме кардинальскую шапку — и было похоже, что аббат уже начал терять терпение.