Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 51)
Ночь на 28 августа снова прошла под гром мушкетной пальбы. В полночь Мазарини — человек отнюдь не робкого десятка — вышел переодетый из Пале-Рояля в сопровождении всего двух слуг и, произведя личную рекогносцировку окрестностей, никем не узнанный вернулся обратно. Лошади для его бегства давно уже были оседланы.
И вот, наконец, в десятом часу утра 28 августа в ворота Сен-Дени въехала королевская карета с освобожденным Брусселем. Началось шумное ликование, старик плакал от радости, люди теснились к открытому экипажу, только бы дотронуться до края одежды своего заступника, встречавшиеся на дороге баррикады моментально разбирали, давая проезд карете… А из мушкетов палили так часто, что горожане, стоявшие на баррикадах в других концах столицы, решили, что начался большой бой со вторгшимися в Париж королевскими войсками, и приготовились к упорной обороне. Чтобы всех успокоить, решено было, что карета проедет по тем улицам, где было больше всего баррикад: с ул. Сен-Дени свернули к Главному рынку, к прославившемуся перекрестку Круа-дю-Тируар, через Новый мост, по набережной Августинцев, мимо разграбленного дома Люина, через мост Сен-Мишель, Новый рынок прямо к собору Нотр-Дам. Мушкетные выстрелы и крики «Да здравствует месье Бруссель!» сопровождали процессию. Помолившись в соборе, Бруссель вернулся к себе домой, поприветствовал из своего окна толпу, запрудившую на другом берегу Сены Гревскую площадь…
Уставший старик хотел отдохнуть, но он уже не принадлежал себе: из парламента прислали к нему свиту из шести привратников с просьбой немедленно посетить Дворец Правосудия. Там его тоже встретили с ликованием, сам Моле произнес приветственную речь, и именно Брусселю (с тем его и вызывали) предоставили честь внести предложение о немедленной разборке баррикад и снятии цепей; оно, естественно, было принято единогласно, и горожане принялись разбирать баррикады так же быстро, как они их сооружали.
В это время члены городского бюро в сопровождении отряда стражи обходили улицы, наблюдая за разоружением. У моста Мари, недавно соединившего остров Нотр-Дам (ныне о-в Сен-Луи) с правым берегом Сены, они столкнулись с необычным явлением — самочинно построенной баррикадой. За нею расположились «какие-то темные личности (gens sans adveu), которые пропускали только тех, кто давал им на выпивку… они говорили, что у них нет капитана и что они стоят здесь, чтобы защищать свою жизнь и свой хлеб — а по первому, кто на них пойдет, будут стрелять»[549]. Этих людей было немного и после некоторого сопротивления они были рассеяны. Таков был единственный пример «дикой», плебейской баррикады, не подчинявшейся командирам городской милиции.
К 6 ч. вечера казалось, что все волнения уже утихли, как вдруг произошла новая мощная вспышка. Вечером на ул. Сент-Антуан народ случайно обнаружил, что из Бастилии на нескольких прикрытых сверху телегах везут к Пале-Роялю запасы пороха и пуль. Содержимое телег было разграблено горожанами, которые снова принялись натягивать цепи и строить баррикады: пошли слухи, что ночью короля вывезут из Парижа, а в город войдет большая армия и начнутся грабежи.
Купеческий старшина и эшевены отправились в Пале-Рояль спросить о намерениях правительства. Их всячески успокаивали; Ламейрэ уверял, что приказ о вывозе из Бастилии боеприпасов он отдал еще позавчера и просто забыл отменить. Это звучало не очень убедительно, и Анна решилась на смелый шаг: она приказала распустить по домам всех стоявших перед Пале-Роялем гвардейцев (на боевой дух которых, впрочем, нельзя было положиться).
Но и этого оказалось недостаточно. Когда члены городского бюро вернулись к ратуше, «они были удивлены, увидев перед ней двухтысячную толпу мужчин и женщин, которые принялись кричать, что их разоружили как раз тогда, когда оружие так нужно, что городские власти сговорились с двором, чтобы всех их погубить и разорить»[550].
Народ требовал приказа вооружаться, и никакие увещевания не действовали. К Пале-Роялю, который покинуло большинство защитников, стали стекаться мятежники. «Королеве сказали, — пишет очевидица событий Моттвиль, — что вокруг дворца стоят отряды горожан, смешанных с чернью, которые громко возглашают, что хотят короля, что они решились завладеть им и королевой и будут охранять их в здании ратуши; что они требуют, чтобы им передали ключи от городских ворот, ибо опасаются, что короля похитят; что если короля выведут из Пале-Рояля, все прочее им не важно, они охотно предадут дворец огню»[551].
Анне пришлось пойти еще на одну уступку: горожанам были переданы ключи от городских ворот. Ратуша приказала квартальным запереть все ворота на ночь, в то же время успокаивая их заверениями, что никакой реальной опасности нет.
Наутро все было спокойно, на рынки привезли продовольствие, люди занялись своими делами и мостильщики принялись чинить развороченные мостовые. Так закончились потрясшие Францию Дни Баррикад.
Попытка правительства разгромить оппозицию неожиданным силовым приемом потерпела полный провал. Ни на какую капитуляцию парламент не пошел, от рассмотрения политических вопросов в принципе не отказался. Согласие парламентариев отложить до ноября разбор декларации 31 июля и предложений ПСЛ было секретным; замаскированное обсуждением не менее важных вопросов о «тарифе» и гарантиях прав рантье, оно репутацию парламента в народе не подрывало.
Правда, темп наступления оппозиции был все-таки сбит, и министры могли надеяться на рост влияния ее умеренных лидеров, которым не могла понравиться зависимость от давления снизу, столь ярко проявившаяся в эпизоде у Круа-дю-Тируар.
Конечно, и работа над составлением списка разрешенных налогов сама по себе могла внести раскол между парламентом и налогоплательщиками. Но для использования всех этих возможностей требовалось время, а королева и Мазарини жаждали реванша.
Один вывод напрашивался сам собой: прежде чем воевать со своей столицей, двор должен из нее уехать. Но и парижане хорошо понимали, что регентша не простит оскорбления, многими овладело чувство ожидания расплаты.
Дни Баррикад имели еще одно следствие, очень неприятное для правительства. До сих пор министры и аристократы были в целом едины в противостоянии парламентской оппозиции, не связывая с ее поддержкой личные планы борьбы за власть. Но теперь, когда парламент показал свою силу, он стал ценным и важным союзником.
Показательной вехой в этом смысле стал переход в оппозицию парижского коадъютора. Уже в ночь на 27 августа он, используя свои связи с некоторыми командирами городской милиции, организовывал строительство ряда баррикад. Но главное было в другом. Гонди уяснил, что слабостью парламентской оппозиции было отсутствие союза с недовольными Мазарини грандами и сразу же принялся сколачивать этот союз, взяв на себя роль координатора антиправительственного движения. Вечером 27 августа к нему в Архиепископство приплыл на лодке сам герцог Лонгвиль, член Узкого совета, губернатор Нормандии. Лонгвиль, как мы помним, имел основания для недовольства кардиналом, лишившим его возможности заключить победоносный мир. Гонди долго убеждал его, что сейчас как раз самое время придать восстанию политический характер, выдвинув лозунг свержения Мазарини. Герцог не рискнул пойти на решительные действия; собеседники договорились выжидать, «следуя за тем, что будут делать парламент и народ», а тем временем попытаться заинтересовать «общим интересом» влиятельных лиц, особенно Конде (шурина Лонгвиля): разве кардинал не оскорбил победителя при Лансе, выбрав для ареста Брусселя день празднования его великой победы?[552]
О политических взглядах будущего кардинала Реца он достаточно ясно сказал в своих мемуарах: они были близки к взглядам умеренного крыла парламентской оппозиции. Не особенно вдаваясь в теорию, Гонди полагал, что королевская власть во Франции должна считаться с мнением парламента, чтобы не впасть в деспотизм, как это было при Ришелье. При всем том он был скорее практиком, чем теоретиком — и скорее тактиком, чем стратегом. Он точно уловил наступление того момента, когда для усиления авторитета парламента нужно было «политизировать» его требования. Ресурсы чисто антиналоговой программы были близки к исчерпанию, в военных условиях парламентарии явно не могли удовлетворить все ожидания налогоплательщиков. До сих пор парламент не высказывал никаких претензий к персональному составу правительства, он не требовал даже отставки сюринтенданта д'Эмери. А между тем как усилила бы его позиции борьба за свержение Мазарини, агитация в народе против этого расхитителя казны, презренного лживого итальянца, любовника королевы, во всем ему послушной! Но для этого нужно организовать союз между парламентом и всеми недовольными первым министром аристократами, военными, видными политиками. Создание такого союза на ближайшее время станет главной заботой коадъютора.
Впрочем, Гонди как гибкий политик, никогда не теряющий из вида удовлетворение своих личных амбиций, будет еще не раз менять своих политических союзников и противников, выступая то против Мазарини, то против Конде, то против них обоих сразу. Но назвать его просто беспринципным властолюбцем и демагогом было бы все же несправедливо, ибо один неизменный принцип у него был: ни при каких условиях он не выступал против парламента как такового (хотя, конечно, старался влиять на его решения через «партию» близких к нему парламентариев).