Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 50)

Согласно д'Ормессону, баррикады строили те же люди, которые выносили вещи из дома Люина. «Пограбив там кое-что, народ начал строить баррикады так быстро и ловко, что те, кто были в армии, говорили: даже военные не могли бы забаррикадироваться столь умело»[531].

«Меньше чем в два часа в Париже появилось более 1200 баррикад», — пишет Рец[532]. Более скромную (и, видимо, более реальную) цифру дает Жан де Тулуз: «Для построения баррикад мостовые были разобраны в 600 местах, как я узнал от прокурора сообщества (procureur de la communauté) мостильщиков» (которым предстояло все это восстанавливать)[533]. «Не было ни одного перекрестка, где бы не громоздились большие бочки, обтянутые цепями и наполненные песком; большую часть их прикрывал ряд квадров строительного камня, и среди баррикад были такие высокие, что для перехода через них нужны были лестницы»[534].

Городская милиция работала четко и слаженно. Повсюду гремели барабаны: перекликаясь одна с другой, ее роты подавали сигналы к общему баррикадированию.

Система внутренней обороны города была построена по территориальному принципу. Париж, уже тогда насчитывавший до 500 тыс. жителей, делился на 16 больших кварталов во главе с квартальными, представлявшими гражданскую власть, и в каждом из таких кварталов был свой полк милиции под командованием полковника. Большие кварталы делились примерно на 10 малых (dizaines) во главе с десятниками (dizainiers); соответственно полки делились на роты с капитанами, и именно на этом уровне принимались оперативные решения.

По различным оценкам, в Париже было 130–150 рот, в каждой из которых числилось по несколько сот человек, так что город мог выставить внушительный корпус в 30–50 тыс. вооруженных жителей[535]. Регламент ратуши от 15 января 1649 г., составленный во время обороны Парижа, перечисляет 127 рот, распределенных по периметру городских стен с 17 воротами[536]. Старшие офицерские должности в милиции в основном принадлежали судейской элите, младшие могли удовлетворить честолюбие зажиточных буржуа.

Между тем парламент, обсудив ситуацию, постановил: немедленно в полном составе отправиться в Пале-Рояль просить об освобождении арестованных и вернуться для обсуждения ответа; губернаторам провинций, куда могут быть высланы арестанты, быть в ответе за жизнь узников; расследовать вопрос о виновниках данного королеве «дурного совета».

(Впрочем, этот последний пункт, подумав, решили пока не вносить в регистр, оставив его «в уме», «in mente curiae», на случай, если парламент не получит удовлетворения).

Парламентарии объявили, что их заседания будут проходить ежедневно, с утра до вечера, без перерыва на праздники[537].

Около 11 ч. утра процессия двинулась в путь, не запросив предварительно королеву о разрешении на прием, что было явным нарушением обычая.

Ей пришлось пройти через восемь баррикад, и было видно, что «все выходы на поперечные улицы тоже были баррикадированы»; каждую баррикаду охранял отряд в 25–30 человек, «вооруженных всякого рода оружием»[538]. Горожане заверяли в своей преданности парламенту и желали парламентариям скорее вернуться вместе с освобожденным Брусселем (думали, что он все еще содержится в Пале-Рояле).

Первая реакция Анны на непрошенный визит почти всего парламента (она ожидала малочисленную депутацию) была крайне раздраженной. Плохо представляя себе, что творится на улицах, она заявила, что усмирить волнения — дело самого парламента, который сам их и разжег, «явившись в полном составе, дабы возмутить чернь»[539], «а если произойдет какое-нибудь несчастье, все члены парламента, их жены и дети ей за это ответят»[540]. После этого королева в гневе удалилась, но парламентарии не решались показаться народу со столь безоговорочным отказом, и министры, Мазарини и Сегье, предложили Моле и всем президентам Большой палаты задержаться для совещания. Регентша могла согласиться на освобождение арестованных только на самых жестких условиях, и они были поставлены: парламент должен отказаться от общих заседаний с обсуждением королевской декларации 31 июля, от всякого вмешательства в компетенцию Государственного совета, и кроме того (верх унижения!) отменить акт о Союзном договоре верховных палат, и даже принять специальное постановление «о недействительности всех своих акций, предпринятых со времени начала всех этих собраний»[541].

Моле был слишком хорошим дипломатом, чтобы оглашать столь раздражающие требования перед всем парламентом, и рядовые парламентарии — Лальман и Лебуэндр — услышали от него гораздо более мягкую версию условий возможного соглашения, которую и зафиксировали в своих мемуарах: в обмен на освобождение арестованных парламенту якобы предлагалось всего лишь отсрочить обсуждение декларации 31 июля и предложений ПСЛ до 12 ноября, дня его возвращения после осенних каникул (до начала которых оставалось всего десять дней)[542].

Чтобы не быть обвиненным в том, что он стал жертвой внешнего давления, парламент решил обсуждать поставленные перед ним условия у себя, во Дворце Правосудия. Пришлось идти обратно через те же баррикады, защитники которых всего два часа назад горячо приветствовали процессию. Но теперь настроение горожан изменилось: парламентарии возвращались без Брусселя. Далеко пройти им не удалось.

У большой баррикады на перекрестке Круа-дю-Тируар парламентарии были задержаны охранявшей ее ротой городской милиции во главе с ее капитаном, неким Рагне (он был купцом, торговавшим скобяными изделиями)[543]. Особо грубому обращению подвергся Моле: его называли предателем, хватали чуть ли не за бороду, ему угрожали пистолетом, думали было взять в заложники взамен Брусселя… Наконец, горожане решительно потребовали, чтобы судьи повернули обратно во дворец и без приказа королевы об освобождении Брусселя не возвращались; их удалось убедить, что при этом от имени парламента непременно должен говорить первый президент, и Моле отпустили. Пока происходило все это шумное разбирательство, некоторые парламентарии в испуге разбежались, среди них были почти все президенты Большой палаты (за исключением проявивших мужество Мема и Лекуанье); к счастью, кворум все-таки сохранился.

Неожиданное возвращение Моле с его коллегами в Пале-Рояль произвело сильное впечатление на министров. Стало ясно, что парламент может потерять контроль над событиями, и чтобы этого не произошло, нужно проявить уступчивость, отказавшись от унизительных требований. Своей тревогой поделилась с Анной и ее золовка, приехавшая во дворец Генриетта-Мария Английская: «Волнения в Англии начинались далеко не с таким размахом, и недовольные были не столь разгорячены и едины»[544].

Серьезные опасения внушало, видимо, и состояние духа охранявших дворец рядовых гвардейцев. Талон отмечает: «Солдаты Полка французской гвардии громко говорили, что они не будут воевать против горожан и сложат перед ними оружие»[545].

К тому же они были голодны «и не могли даже купить хлеба, в чем им отказывали булочники, открыто сочувствовавшие мятежникам»[546].

Заседание парламента пришлось проводить в галерее Пале-Рояля, под председательством канцлера и в присутствии Гастона. После затянувшегося до вечера обсуждения парламент решил: в ответ на обещание королевы сегодня же отослать приказы об освобождении арестованных, прервать обсуждение декларации 31 июля и предложений ПСЛ до окончания осенних каникул. Характерно, что и эту уступку парламентарии решили не вносить в регистры, оставив ее негласной, in mente curiae: народ не должен был ее заметить. А поскольку ее нельзя было бы не заметить, если бы парламент вдруг прекратил постатейное обсуждение королевской декларации и стал заниматься исключительно частными судебными исками — было постановлено, что парламентарии в дни, оставшиеся до каникул, будут изучать вопросы о составлении «тарифа» разрешенных ко взиманию налогов и о гарантиях платежей по рентам Ратуши. Наконец, специально подчеркивалось, что остаются в силе все уже принятые парламентом решения (а значит, и решение начать процесс против трех финансистов).

За это постановление[547] (по данным «Журнала парламента») голосовало 74 парламентария, против — 50 (меньшинство вообще не хотело идти даже на минимальные уступки)[548]. Переборов себя, королева согласилась с решением парламента.

Около 7 ч. вечера парламентарии смогли покинуть дворец и двинуться к себе, возглашая народу радостное известие. Тогда же были отправлены приказы об освобождении арестованных, причем за Брусселем (которого весь этот день неспешно везли по дороге в Седан) была послана королевская карета. Бланмениль был освобожден из Венсеннского замка и ночевал уже дома, но на его судьбу не обращали особого внимания — народ ждал возвращения Брусселя, а пока решительно отказывался разбирать баррикады.

День 27 августа не обошелся и без других волнений. Правительство вызвало к столице стоявший в Этампе кавалерийский отряд примерно в 400 всадников, и во второй половине дня эта конница расположилась в городке Бур-ла-Рен, к югу от Парижа, откуда двинулась к Сен-Клу и, перейдя через Сену, разместилась на ночь в Булонском лесу. Эти передвижения вызвали тревогу сначала в Латинском квартале, где жители забаррикадировали ворота в старых стенах, а затем ощетинилось баррикадами Сен-Жерменское предместье. Но, конечно, целью рейда было не безумное намерение бросить конницу на баррикады: двор готовил конвой для прикрытия своего бегства из Пале-Рояля за пределы мятежного города, если бы дела зашли слишком далеко.