Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 49)
Начнем с самой «мягкой», изложенной в мемуарах Моттвиль. Сегье ехал в парламент к началу его заседания (в 8 ч. утра) просто для того, «чтобы там председательствовать и успокоить умы». Моттвиль упоминает о существовании другой версии (Сегье-де ехал объявить парламенту о его роспуске), но решительно ее отвергает: «Тогда я не заметила никаких признаков такого замысла и узнала об этой версии лишь гораздо позднее»[516]. Это авторитетное заявление — королева обычно не скрывала от наперсницы своих настроений. Сходное суждение — в дневнике Валье: целью Сегье было «помешать своим присутствием принятию решений, противных королевской воле»[517].
Историк XVII в. А. Обри (видимо, наведя справки в архивах) заметил, что Сегье не мог везти с собой никакой королевской декларации о запрете общих собраний палат, поскольку таковой еще не было изготовлено; он должен был осведомить парламентариев о причинах решения королевы и призвать их следовать «обычным путем покорности» (иными словами, отправить к королеве, согласно обычаю, депутацию с просьбой о прощении репрессированных). Можно было, дав обещание, что после такой просьбы арестованные будут освобождены (иначе успокоить парламент было, конечно, невозможно), постараться не обсуждать на пленарном заседании вопрос об условиях освобождения. Если бы это не удалось, канцлер мог бы дать понять, что главным условием будет обещание парламента не проводить больше общих собраний и заниматься судебными делами[518]. Удалось ли бы ему умиротворить оппозицию — уже другой вопрос.
В пользу «мягкой» версии говорит одно важное обстоятельство. Сегье ехал не один — вместе с ним в карете были его брат Доминик (епископ Mo) и младшая дочь Шарлотта (в замужестве герцогиня Сюлли).
В парламенте им делать было нечего, и Дюбюиссон-Обнэ объясняет эту совместную поездку бытовыми соображениями: дочь просила отца подвезти ее, она хотела вместе с дядей епископом посетить монастырь при Нотр-Дам[519]. За этим актом благочестия могло стоять и нечто иное. Трудно представить себе, чтобы епископ Mo мог вступить на территорию парижского Архиепископства (а его диоцез подчинялся именно парижской архиепископии) без визита к его хозяину, коадъютору Гонди. Не означало ли это попытку двора возобновить контакты с коадъютором, столь некстати прерванные накануне? Во всяком случае, ясно одно — канцлер не взял бы с собой своих близких, если бы не считал поездку безопасной.
Итак, мы считаем соответствующей истине изложенную выше «мягкую» версию. Смягчение тактики правительства легко объяснить: ко времени отъезда Сегье до министров должны были дойти известия из ратуши о том, что просьба королевы уважена не будет, цепи в этот день не снимут.
Однако нужно упомянуть и о других, «жестких» версиях, тем более, что именно в них склонны были верить ненавидевшие канцлера парижане. В мемуарах главного гардеробмейстера короля маркиза Монгла сказано, что вечером 26 августа на совете у королевы было принято решение послать наутро в парламент Сегье с приказом о запрете общих собраний и обсуждения государственных дел, «обещая освобождение узников», если парламентарии проявят послушание[520]; тут уже речь шла не о предложении пойти на уступки, а о не подлежащем обсуждению приказе. (Решение, соответствовавшее оптимистическим настроениям при дворе в те вечерние часы — но утром оно могло быть пересмотрено.)
Еще более жесткой выглядит версия анонимной «Истории министерства кардинала Мазарини» 1668 г.: Сегье не только вез королевскую декларацию о запрете общих собраний, но и должен был приказать парламентариям вообще не заниматься делом о произведенных арестах (иными словами, даже их полная покорность не привела бы к освобождению репрессированных; Брусселю грозила участь покойного Барийона)[521]. А если покорность не будет проявлена? Д'Ормессон зафиксировал слух, что на этот случай у Сегье были полномочия вообще распустить парламент; о том же слухе пишет Моле: канцлер должен был распустить либо одни апелляционные палаты, либо весь парламент целиком; Рец называет даже место предполагавшейся высылки парламентариев (Монтаржи)[522].
За «жесткую» версию говорит тот факт, что первоначальный ответ Анны явившемуся в этот день в Пале-Рояль парламенту был выдержан в ультимативном тоне и содержал даже оскорбительные для верховного суда пункты, но можно предположить, что ужесточение позиции королевы было импульсивной реакцией на известия о смертельной опасности, которой только что подвергся канцлер Франции.
Карета Сегье въехала на Новый мост. Он хотел свернуть к парламенту по левому берегу Сите, по набережной Ювелиров, но именно там накануне шел бой с кавалерией Ламейрэ, дорога была надежно заграждена, и пропустить канцлера горожане отказались. Сегье, не настаивая, велел переехать Сену и повернуть по левобережной набережной Августинцев, чтобы проникнуть в Сите через мост Сен-Мишель. Но и на этом мосту были натянуты цепи, канцлера не соглашались пропустить даже пешим. Между тем вокруг кареты собиралась толпа.
Сегье сопровождал небольшой эскорт под командованием Пико, лейтенанта главного прево Франции. Сочтя положение унизительным, он велел своим подчиненным силой снять цепи, и это привело к столкновению с народом. Поднялся крик, что канцлер — «главарь воров», что его надо убить «и протащить по улицам как маршала д'Анкра (Кончини. —
Свидетелем этого бегства стал Жан Лебуэндр, живший на набережной Августинцев. Он поспешил в парламент, объявил, что канцлера убивают, и услышал в ответ: «Ну и что?». Полное безразличие коллег к судьбе главы французской юстиции поразило молодого человека: «Они не обратили особого внимания на опасность, угрожающую месье канцлеру, и говорили, что их гораздо больше заботит опасность, которой подвергаются их преследуемые собратья»[524].
Сам Сегье, вспоминая через несколько дней о случившемся, говорил, «что за ним гналась не чернь, а добрые горожане (bons bourgeois) и что он даже многих узнал»; при том квартальный капитан городской милиции (бывший к тому же одним из подчиненных канцлеру королевских докладчиков), будучи извещен о происходящем, ничего не сделал для его спасения[525].
Взломав двери особняка Люина, «добрые горожане» заставили герцога выдать им ключи от всех комнат и принялись за поиски укрывшихся.
Некоторые говорили, что канцлера надо взять в заложники, чтобы обменять «на нашего дорогого заступника»; «другие, более жестокие — что его нужно разрубить на части и разослать куски тела по кварталам, чтобы их выставили на площадях»…[526] Сегье, шёпотом исповедавшись брату епископу, готовился к принятию мученической кончины. К счастью, слугам дома удалось как-то отвлечь внимание искавших от заветной каморки, и спрятавшегося в ней канцлера найти не успели.
Двор был быстро извещен о событии, и для спасения Сегье отправили большой отряд гвардейской кавалерии во главе с Ламейрэ. В это же время рота из полка Швейцарской гвардии, контролировавшая Красный мост через Сену (совр. Пон-Рояль), перешла через него на левый берег и попыталась пробиться на набережную Августинцев через Нельские ворота в старой стене Университетского города. Горожане оказали им ожесточенное сопротивление и швейцарцам пришлось отступить, потеряв в бою своего капитана.
Но пока происходило это сражение, конница Ламейрэ, сметая все на своем пути, прорвалась через Новый мост к дому Люина и разогнала толпу; канцлера и его спутников освободили из убежища, быстро усадили в карету и она помчалась под кавалерийской охраной обратно через Новый мост. Ламейрэ снова пристрелил каких-то попавшихся на пути простолюдинов, а горожане подвергли фланговому мушкетному обстрелу увозившую Сегье карету из-за баррикад на площади Дофина; одним из выстрелов была ранена в плечо дочь канцлера.
Упустивши Сегье, народ занялся особняком Люина: укрывшее врага жилище подлежало ритуальному разграблению (лично ни хозяева дома, ни их слуги не пострадают).
«Народ принялся все грабить. Оставляли на месте только деревянные остовы кроватей и прочую деревянную мебель: ее рубили на куски. Кто уносил зеркало в серебряной оправе, кто серебряные тарелки и подносы, кто шкатулку с золотыми монетами…»[527].
Впрочем, последующее возвращение взятого тоже считалось частью ритуала (да ведь и каждый мог видеть, что унес сосед). «Основная часть взятого была возвращена после волнений и через людей герцога Немура, помогавших (Люину. —
Что касается разрубленной мебели и тому подобных потерь, то те же слуги Люина, которые спасали жизнь Сегье, представили ему счет на возмещение убытков, которые их дом понес из-за пребывания под его кровлей канцлера Франции…[530] Французы всегда умели считать деньги.
Многие авторы отмечают, что именно в этот момент — после освобождения Сегье и разграбления дома Люина — развернулось массовое сооружение баррикад. Те из них, кто склонен придерживаться официальной, «лоялистской» версии событий, считают прямым поводом к этому как раз грабеж особняка Люина, напугавший зажиточных горожан и заставивший их принять меры предосторожности. Но такая реакция выглядела бы явно несоразмерной той «адресной» и ритуальной акции, какой был этот грабеж. Более правдоподобным представляется то соображение, что у горожан вызвала большую тревогу энергичная военная операция по освобождению Сегье, позволявшая предполагать, что правительство настроено на очень активные действия.