Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 48)
Здесь на историческую сцену выходит новый, талантливый актер. Жан-Франсуа-Поль де Гонди (1613–1679), коадъютор своего дяди, архиепископа Парижского, фактически управлявший его епархией, в церковном облачении явился на Новый мост к своей взбунтовавшейся пастве. Молодой прелат, широко раздававший милостыню, был популярен в народе и понимал важность этой популярности для успеха своих честолюбивых замыслов.
Патрон всех парижских кюре, он был непрочь соединить с этой духовной властью светскую, получив пост губернатора Парижа, но Мазарини остерегался такого возвышения ненадежного человека с очевидными талантами мастера политической интриги. Столь же нежелательным для первого министра было производство будущего архиепископа Парижского в кардиналы.
В молодости Гонди был причастен к заговорам грандов против Ришелье, но сумел остаться в тени и репрессиям не подвергся. Получив в первый год нового царствования пост парижского коадъютора, а затем и почетный сан архиепископа Коринфского, он подчеркивал свою преданность королеве, но умел возражать Мазарини когда дело шло о защите своих прерогатив. Коадъютор решительно отверг попытки друзей вовлечь его в заговор «Значительных» и до поры до времени воздерживался от поддержки парламентской оппозиции.
Таково было тогдашнее положение будущего кардинала Реца, классика французской мемуаристики[507]. Он мог надеяться стать необходимым для правительства, оказав ему большую услугу, утихомирив опасные волнения, но для этого должен был взять на себя неблагодарную по своей двусмысленности роль посредника между властью и народом. Гонди решился.
Раздавая благословения с парапета Нового моста (благословляя восстание?!), коадъютор призывает успокоиться и положиться на справедливость королевы. В ответ народ, понятно, требует освобождения Брусселя. Гонди дает обещание, что сейчас же отправится во дворец сообщить регентше о желании ее подданных. К нему присоединяется Ламейрэ, на опыте осознавший опасность ситуации. Гвардейцы уходят с Нового моста, чтобы занять оборонительные позиции вокруг дворцов, а толпа народа сопровождает коадъютора к Пале-Роялю и выходит на ул. Сент-Оноре.
Уговорить двор оказалось трудно. Окружение королевы не желало понимать опасности, полагая, что никем не руководимые волнения улягутся сами собой. Анна была крайне раздражена и даже сказала, что скорее задушит Брусселя собственными руками, чем отдаст приказ о его освобождении. Однако все новые тревожные сведения начали склонять Мазарини и других министров к уступчивости. Гонди было позволено объявить народу, что королева может освободить Брусселя, если все успокоятся и разойдутся по домам (обещание, не подкрепленное никаким письменным документом). Однако миротворческая миссия коадъютора некстати совпала с новой вылазкой конницы Ламейрэ, которому был дан приказ потеснить толпу, слишком приблизившуюся к воротам Пале-Рояля. «Народ, у которого не было почти никакого оружия, кроме камней, немного отступил, но затем, видя, что его оттеснили слишком далеко от Пале-Рояля, остановился и укрепился; раздались пистолетные выстрелы, полетели камни»[508].
Ламейрэ был легко ранен камнем в руку, сам же он пристрелил одного дерзкого крючника — бывшие героями дня портовые грузчики дали восстанию своего мученика. Случившийся при этом коадъютор позволил себе гениальную импровизацию: он тут же исповедал умирающего и отпустил ему грехи. Естественное поведение духовного лица? Но какая честь для несчастного крючника! И какой жест солидарности прелата со своей паствой![509] Правда, народ не сразу мог разобраться в ситуации, и Гонди получил-таки контузию от брошенного в него камня.
После этого Ламейрэ пришлось отступить. В руках народа осталась важная позиция у перекрестка Круа-дю-Тируар (на пересечении улиц Сент-Оноре и Арбр-Сек), прикрывавшая и дорогу от Пале-Рояля к Новому мосту, и пути к Главному рынку.
Коадъютор же, по уверениям его будущих «Мемуаров», совершал чудеса героизма, спасая монархию. Он якобы отправился к Главному рынку, убедил там своим красноречием разоружиться толпу не то в 30 тыс., не то в 40 тыс. человек и привел всех их к Пале-Роялю с изъявлениями покорности королеве. Разумеется, никакой другой источник (включая «Мемуары» Ги Жоли) о таких чудесах не упоминает. «Мемуары» Реца вообще лишаются правдоподобия, когда их автор начинает превозносить свои заслуги. В данном случае Гонди, видимо, устроил некую инсценировку (с несравненно меньшим числом статистов), призванную убедить двор в его влиятельности. Ему не поверили, Анна вполне резонно заметила, что серьезные волнения так просто и быстро не усмиряют, посмотреть на покорный народ не пожелала, а самого коадъютора одарила иронической репликой: «Ступайте отдыхать, месье, Вы много потрудились». Итак, ему не только не удалось оказать двору незабываемую услугу — он даже из-за своей суетливости попал под подозрение в подстрекательстве к беспорядкам и стал всерьез опасаться ареста. Ночью Гонди с присущей ему гибкостью принял решение сменить тактику, перейти в ряды антиправительственной оппозиции и деятельно помочь восстанию.
В тот же день, 26 августа, Пале-Рояль с просьбой об освобождении арестованных дважды посетил Моле. Имея официальную резиденцию при Дворце Правосудия, он находился в центре событий, да и горожане требовали его вмешательства, прямо обвиняя в измене. Но оба его визита окончились безрезультатно: королева соглашалась говорить только с депутацией парламента, и его общее собрание было назначено на утро.
К концу дня королевские войска занимали оборонительные позиции вокруг дворцов в западной части Правого берега, прилегающей к возведенной при Ришелье новой стене (проходившей от восточного края совр. площади Согласия), где были расположены особняки многих лиц, близких к двору. Особое внимание уделялось охране ворот, что обеспечивало возможность как эвакуации, так и получения подкреплений, и набережной Лувра, «чтобы сдерживать лодочников»[510]. Оборонять Пале-Рояль было бы трудно: этот бывший дворец Ришелье строился не как замок и не имел никаких укреплений, даже рвов. Но к нему стекались защитники: «Все придворные сразу же туда отправились в сопровождении множества своих слуг»[511]. Военное дворянство без колебаний встало на защиту монарха от простолюдинов: в Пале-Рояль явились «парижские академии верховой езды, и еще триста других вооруженных всадников из гражданских лиц»[512].
Источники расходятся в вопросе о том, были ли уже баррикады в первый день волнений. Половина свидетелей отмечают их появление одновременно с навешиванием цепей, другие же не упоминают о баррикадах или даже категорически заявляют, что до 27 августа их нигде не было. Вероятно, отдельные баррикады все же возводились по инициативе десятников и капитанов милиции, но не было их массового сооружения.
Слову «баррикада» было менее 100 лет, и родилось оно именно во Франции (от фр. «barrique» — бочка). Самые старые парижане еще помнили первый День Баррикад (12 мая 1588 г.), когда после изгнания из Парижа королевских войск город перешел под власть лигеров во главе с герцогом Гизом. Романтический стереотип, порожденный парижскими баррикадными боями XIX в. (баррикады сооружаются совершенно спонтанно, кем попало и из чего попало), не подходит к нашему времени, когда все поддержание внутреннего порядка в городе находилось в руках квартальных организаций и городской милиции.
Парижане лишатся этого права-обязанности с 1670-х годов, с созданием сильного корпуса королевской полиции, а до того баррикадирование было делом организованным, налаженным, и бочек в подвалах лавок хватало.
С наступлением темноты улицы заметно опустели и оживились надежды министров на то, что никем не руководимые волнения плебса утром не возобновятся. Правда, в самом начале ночи «буржуа стреляли из мушкетов, и было произведено множество выстрелов» (совсем как во время январских событий, но должны же были добрые горожане опробовать свое оружие, получив от ратуши приказ быть в боевой готовности!), «однако остаток ночи прошел в полной тишине и спокойствии»[513].
Но это спокойствие (если оно было: по другим источникам, пальба продолжалась всю ночь) оказалось обманчивым. Кое-где строились новые баррикады, а когда 27 августа городское бюро пригласило к 5 ч. утра в ратушу квартальных узнать о настроениях населения, те сказали, что «горожане никак не хотят прислушаться к их увещеваниям и не желают ни снимать цепи, ни открывать лавки»[514]. «Отцы города» осознали невозможность исполнения их отданного накануне приказа и стали выжидать, чем закончатся переговоры двора с парламентом. Приличия ради они время от времени разъезжали по улицам, вступая в разговоры с народом, который изъяснялся с ними «с великой горячностью»[515].
А в восьмом часу разнесся слух: в парламент зачем-то едет канцлер Сегье. Он уже миновал заграждение у Круа-дю-Тируар (очевидно, дав какие-то заверения в своем миролюбии). Но с чем он едет? Ответ на этот вопрос так и остался неясным, а он объяснил бы нам, какими были тогда представления правительства о ситуации. Источники дают противоречивые версии, варьирующие в широком диапазоне.