Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 54)

В этот момент многое, если не все, зависело от позиции первого полководца Франции. Когда Мазарини после Дней Баррикад отправил Конде успокоительное письмо (он пытался уверить его, что теперь все улажено и установилось спокойствие) — тогда принц ответил кардиналу посланием, исполненным убийственного сарказма.

«Нет ничего менее спокойного, чем народ, который делает все, что ему вздумается; который силой оружия заставляет своего короля освободить узников; который прогоняет камнями гвардейцев е. в-ва; который разоружается и разбирает баррикады не по приказу короля, а по решению парламента…»[569]. Конечно, первый принц крови не мог не быть разгневан бунтом черни, лишившим его плодов блистательной победы, но его гнев явно обращен и против Мазарини. Он даже для приличия не может согласиться с показной самоуверенностью премьера. Неужели кардинал не понимает, что его колеблющаяся политика ведет монархию к гибели? И не должен ли сам Конде стать спасителем страны, отстранив ради этого, если понадобится, первого министра?

Политическая оппозиция рассчитывала на такие настроения принца. Конде посылал какие-то письма Шавиньи (которые последний сумел уничтожить при аресте), он был в хороших личных отношениях с Гонди, к которому приехал для откровенной беседы в архиепископскую резиденцию на другой день после аудиенции 22 сентября.

Коадъютору в эти дни приходилось вести очень тонкую игру. Он должен был и натравливать парламентариев на Мазарини, и удерживать их от слишком дерзких акций, чтобы не раздражать Конде, чьим политическим кредо было изречение: «Я зовусь Луи де Бурбон и устои трона подрывать не могу». Надо было внушить принцу, что защита трона не означает защиту первого министра. Коадъютор подсказывает Конде хитроумную «макиавеллистскую» тактику: пусть принц резко осуждает непокорность парламента, это понравится королеве и позволит подорвать влияние на нее кардинала; а тем временем Конде возьмет в свои руки ведение переговоров с парламентом (это будет тем легче, что парламентарии, конечно, откажутся иметь дело с Мазарини), и тогда любые сделанные им уступки будут выглядеть как вынужденные и неизбежные.

Однако Мазарини был не менее хитроумен, чем Гонди, он разгадал план противника и нашел блестящий ответный ход. В его блокноте содержится удивительный совет королеве: пусть регентша почаще, и особенно в присутствии Конде, жалуется на чрезмерное миролюбие его, кардинала! Пусть даже говорит, что может и сменить первого министра! Тогда принц будет думать, что его старания приближаются к успеху и станет тем сильнее привязан ко двору[570].

Анна действительно последовала этому совету, старательно симулируя перед наивными слушателями свое недовольство кардиналом.

Утром 23 сентября парламентарии собрались, чтобы обсудить отчет Моле об аудиенции у королевы. Первый президент старался по возможности смягчать свою информацию (он даже приписал Анне обещание вскоре вернуться), но затем вошли коронные магистраты и объявили об акте кассации решений парламента. Началась жаркая дискуссия, от вчерашнего единодушия не осталось и следа. Было похоже, что многие раскаивались в том, что накануне поддались панике и вступили в прямую конфронтацию с правительством. Их желаниям найти выход из опасной ситуации соответствовало предложение просто представить королеве ремонстрации на акт кассации, заверив ее в добрых намерениях парламента, и подождать, каков будет ответ.

Однако Бруссель высказал мнение, вокруг которого сплотилась радикальная оппозиция: ремонстрации, конечно, отправить, но обсуждения вопроса о вводе в действие постановления 1617 г. не прерывать, а тем временем срочно позаботиться о безопасности столицы, отдав ратуше распоряжения об охране городских ворот, «и предписав губернаторам и оффисье окрестных городов обеспечить свободу провоза в Париж продовольствия»[571].

Предложения Брусселя были приняты минимальным большинством голосов, 73 против 70. Парламент показал готовность к сопротивлению, но итоги голосования все же подавали правительству надежду на возможность переговоров.

Присутствовавший на этом заседании д'Ормессон записал в дневнике: «Я никогда не видел такой горячности… Люди лгали, лишь бы возмутить спокойствие; говорили, будто бы уже в Сен-Дени вошли войска с целью помешать провозу съестных припасов… Это привело меня к выводу, что общественное благо отныне стало лишь предлогом для сведения личных счетов»[572].

Характерно, что Лебуэндр, с восторгом внимавший речам старших коллег, когда они говорили о том, как бы облегчить положение народа, к требованию отставки Мазарини отнесся очень критически; постановление 22 сентября он считает роковой ошибкой: оно так встревожило кардинала, что он решился на войну с Парижем, тогда как против него активно выступала лишь небольшая группа парламентариев, а парламент в целом «достаточно ясно показал, что не считает уместным предъявлять претензии (de s'attacher) к первому министру»[573].

Конечно, это суждение было наивным: как мы видели, Мазарини разработал план усмирения Парижа сразу же после Дней Баррикад, и те из парламентариев, кто почуяли в нем врага, могли не жаловаться на свою интуицию. Но верно и то, что персонификация конфликта означала его переход в качественно новую фазу: впервые парламент предъявил претензии на контроль за составом правительства. Лозунг «Долой Мазарини!» мог привлечь на сторону оппозиции многих недовольных министром аристократов и генералов. Сдобренный националистическими мотивами, он вполне мог иметь успех в массе парижского населения. Однако сам по себе этот лозунг, в отличие от антиналоговой программы, не мог сплотить вокруг Парижского парламента широкие слои всего французского общества — в этом вскоре предстояло убедиться.

А между тем в Париже 23 сентября ажиотажные закупки продовольствия достигли небывалого размаха. Этому способствовало и то, что стало известно: накануне из Пале-Рояля был вывезен еще остававшийся там из-за болезни младший брат короля, так что в столице не осталось никого из членов королевской семьи. На Главном рынке весь хлеб был раскуплен уже утром, произошли первые погромы домов скупщиков. Свидетельствует священник Жан де Тулуз: 23 сентября «каждый начал запасаться кто хлебом, кто зерном. Особенно спешили с этим злонамеренные купцы, и был взломан дом на площади Мобер и другие дома, ибо их хозяева слишком жадно приобретали хлеб. И когда иезуиты закупили зерно на Гревской площади и хотели его увезти, их зерно тоже разграбили»[574].

Увидев, что одних намеков на возможные угрозы оказалось недостаточно, чтобы напугать парламент (а решиться на большее правительство тогда не могло: процесс заключения Вестфальского мира вступил в завершающую стадию, и никак нельзя было упустить эту возможность), двор решил пойти на переговоры. Уже вечером 23-го королева вызвала к себе депутацию Парижской ратуши, заверяла в своей благосклонности к парижанам, которые-де сооружали августовские баррикады из самых добрых побуждений, и опровергала все тревожные слухи. Настроения при дворе (приведем оценку ситуации, данную Талоном)[575] были далеки от уверенности: опасались, что стойкость парламента вызовет восстание, которое могло бы стать примером для других городов.

«К тому же все дела находились как бы в подвешенном состоянии: народ отказывался платить, вообразив, что парламент освободит его от всех налогов, а то немногое, что собиралось в провинции, припрятывали сборщики и контрактанты, дабы вернуть себе долги по их авансам, так что в казне совсем не было денег».

Итак, 24 сентября дворяне, присланные Гастоном и Конде, передали в парламент письма от своих патронов. В очень любезном и предупредительном тоне (совсем не похожем на тон их речей во время позавчерашней аудиенции) принцы, упомянув о невозможности для них принять предложение явиться во Дворец Правосудия, сами пригласили парламентариев прислать свою депутацию в резиденцию двора, «дабы посоветоваться о средствах, которые будут сочтены подходящими для исполнения воли их в-в и для общественного спокойствия» (цитата из письма Гастона)[576].

Судьи подбодрились: оказывается, их просто хотели запугать, но они выдержали испытание. Согласие на переговоры было дано сразу. Депутаты получили наказ вести переговоры только с принцами и Сегье, но ни в коем случае — с кардиналом. Прежде всего нужно было, дабы устранить возникшее недоверие, просить вернуть короля в Париж; освободить Шавиньи и возвратить из ссылки Шатонефа; вообще добиться полной амнистии, «чтобы все политические заключенные (prisonniers d'Etat) были освобождены». Нужно еще раз просить о снижении тальи 1648 г. на 25 % от размера брутто. «Когда все это будет обещано или исполнено, можно будет приступить к обсуждению вопроса о беспорядках в государстве и просить принцев прибыть в парламент»[577].

За всем этим выдвижением предварительных условий стояло желание парламентариев (видимо, умело направляемых Моле) как можно дольше не обсуждать главный вопрос, вызвавший политический кризис — их требование отставки Мазарини: оно как бы и подтверждалось отстранением кардинала от переговоров, и ставилось в зависимость от успеха конференции. «Было необходимо, — сказано в "Мемуарах" Моле, — предложить нечто совсем иное, чем то, о чем ранее говорилось, дабы эта перемена помогла забыть то, что вызвало столько шума»[578].