Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 55)

25 сентября в Сен-Жермен-ан-Лэ (куда двор накануне переехал из Рюэля) начались переговоры между принцами (Гастон, Конде, Конти, Лонгвиль) и депутацией парламента. Депутаты во главе с Моле изложили свои выработанные накануне предварительные условия, прибавив к ним просьбу продлить парламентскую сессию на все время осенних каникул исключительно для занятия государственными делами, а также предложение провести следующее заседание уже в Париже — возможно, во дворце Гастона. В этот день состоялся лишь первый обмен мнениями: принцы легко согласились на продление работ парламента и решительно возражали по всем остальным статьям, включая возвращение короля в столицу и перенос туда конференции.

В центре обсуждения оказался вопрос об освобождении Шавиньи: поставив это условие, парламент покушался на давнюю правительственную практику административных арестов, а между тем Шавиньи был не судейским оффисье, но министром, и эдикт 1467 г. к нему не относился. Правительство могло ссылаться на многочисленные прецеденты арестов, которые не были в свое время опротестованы парламентом, тогда как в арсенале оппозиции были лишь суждения о несправедливости подобной практики, туманные и неточные отсылки на некие старые ордонансы, да еще на «правило 24 часов», — предложение Палаты Св. Людовика, обойденное молчанием в декларации 31 июля. Теперь королевской власти предстояло открыто определить свое отношение к этой важнейшей юридической новации.

Переговоры растянулись более чем на неделю; к правительственной делегации присоединились Сегье, Ламейрэ и интендант финансов Тюбеф. Из источников неясно, кто именно выдвинул идею совместно рассмотреть все предложения ПСЛ, — такого пункта не было в первоначальных инструкциях парламентской делегации. Известно лишь, что 1 октября Гастон Орлеанский передал парламентариям текст «Статей» ПСЛ с резолюциями королевы напротив каждой статьи. Само по себе это было важнейшим завоеванием парламента, рушилась основная идея декларации 31 июля: отложить обсуждение неприемлемых предложений на неопределенный срок, вплоть до специально созванного собрания нотаблей.

Мазарини предстояло с сожалением убедиться (о чем он записал в своем блокноте), что, в отличие от имперских или испанских дипломатов, парижские судьи совсем не умеют вести переговоры «цивилизованным образом», в духе взаимных уступок, на каждом из своих требований они настаивают как на единственном[579]. Они понимали, что в момент, когда послы в Мюнстере и Оснабрюке готовятся к подписанию мирных договоров, правительство не может идти на срыв конференции и риск войны с Парижем.

Главным предметом споров было «правило 24 часов», — пункт, который стал именоваться статьей об «общей безопасности». Объявляя 1 октября об отказе королевы удовлетворить это требование, Сегье произнес большую речь в защиту монаршей прерогативы арестовывать тех, «чьи преступления не должны быть известны публике», подчеркивая разницу между государственными и частными преступлениями. «Если в сфере частных преступлений лучше, чтобы сто виновных избежали наказания, чем чтобы погиб один невинный, то в делах государственного управления пусть лучше страдает сотня невинных, чем по вине одного лица погибнет государство»[580].

Королева согласна издать декларацию об общей амнистии и заявить там, что впредь судебные процессы всегда будут проводить регулярные суды, а не чрезвычайные комиссии, но нельзя отнять у монарха права содержать без суда под арестом важных государственных преступников.

Отвечая канцлеру, Моле всячески старался связать «правило 24 часов» с эдиктом Людовика XI 1467 г., провозгласившим принцип несменяемости судей (хотя там такого правила не было); ему важно было подчеркнуть, что парламент желает не каких-то неслыханных новшеств, но возобновления и «расширения» (ampliation) в том же духе старых законодательных актов.

Когда 2 октября на общем собрании парламента были оглашены ответы королевы на «Статьи» ПСЛ и парламентарии увидели, что регентша не желает отказаться от произвольных арестов, было решено, что следующий день переговоров должен быть последним; если соглашение не будет достигнуто, депутаты не вернутся в Сен-Жермен и парламент сам займется обсуждением всех спорных вопросов[581].

Опираясь на эту резолюцию, парламентская делегация стала форсировать завершение переговоров. Если правительство не хотело, чтобы парламент занялся самостоятельным законотворчеством, ему следовало пойти на максимальные уступки.

3 октября оно попыталось отделаться от нежелательного требования с помощью оговорки. Сегье объявил, что королева согласна передавать всех арестованных регулярным судам самое позднее через три месяца — все-таки не через сутки! — «если характер преступления не будет таким, что столь быстрая передача окажется противоречащей благу государства»[582].

Парламентарии с негодованием отвергли эту грубую уловку заявив, что согласиться с ней значило бы признать законность произвольных арестов. С большим трудом их удалось убедить вернуться на следующий день, в воскресенье 4 октября, чтобы получить окончательные ответы королевы по всем пунктам.

В этот день им было объявлено, что регентша принимает в целом все предложения ПСЛ, делая оговорки лишь по двум статьям. В том, что касается статьи об «общей безопасности» королева решила разграничить интересы судейской элиты и всех прочих подданных. «Правило 24 часов» было принято лишь по отношению к оффисье верховных палат, а максимальный срок предварительного заключения всех остальных арестантов был определен в 6 месяцев, после чего они непременно должны бы ли предстать перед регулярным судебным трибуналом. Такой срок мог показаться слишком длинным, но все же уступка была весьма существенной: при Ришелье без суда и следствия сидели годами, да и при регентстве Бофор отсидел почти 5 лет от ареста до своего побега. (Заметим, что знаменитый английский Habeas Corpus Act, который появится лишь через 30 лет, в принципе не распространялся на политические преступления.) Кстати, именно в эти дни мать Бофора предъявила в парламент запоздавший иск с просьбой рассмотреть обвинения против ее сына, дав ему возможность оправдаться — и парламент, не форсируя дела, все же принял его к рассмотрению.

Вторым пунктом, по которому правительство проявило упорство, был все тот же вопрос о нормах сокращения тальи: оно согласилось сократить ее на 25 % не только для 1648, но и для 1647 г., но непременно считая от размера нетто.

Теперь, когда определилось отношение регентши ко всем предложениям ПСЛ, стала ясна необходимость новой королевской декларации, которая дополнила и заменила бы декларацию 31 июля. Королева предложила парламенту самому составить проект такой декларации. Небывалое решение, этот знак монаршего доверия даже смутил некоторых парламентариев, привыкших не составлять, а критиковать законы.

Но в тот же день, 4 октября, королева настояла на том, чтобы принцы и министры подписали секретную декларацию, направленную против Парижского парламента[583].

В ней было сказано, что правительство согласилось со статьей об «общей безопасности» только при условии, что парламент не будет больше просить ничего нового, что он завершит все дела в течение следующей недели. Если же парламентарии продолжат свои общие заседания или уже после соглашения возобновят их под любым предлогом, то подписавшиеся советуют королеве «принять самые крайние меры против названного парламента» и обещают приложить все силы к исполнению того, что тогда будет решено ради утверждения королевского авторитета. Под документом стояли подписи Гастона, Конде, Конти, Мазарини, Лонгвиля, Сегье и Ламейрэ.

В ходе переговоров у парламента было еще одно средство давления, которым он, хотя и не сразу, воспользовался: отмена своей властью отдельных налогов при составлении нового «тарифа». Вся эта работа, ради которой только и была продлена его сессия, была оставлена после того как судьи бросили свой вызов Мазарини, и в сентябре еще не было принято ни одного решения. Между тем народ не желал платить ничего.

26 сентября в Ратушу явился мэтр Жан Кулле, откупщик сбора с пригоняемого в Париж скота (pied fourché) и сообщил, что он несет большие убытки: ему удается взимать лишь немногие суммы «из-за мятежей и нападений на его служащих», чему способствует отсутствие «тарифа», а пока большинство его бюро закрыто.

В тот же день магистратам пришлось выслушать и жалобу двух откупщиков сбора со ввоза местного вина, тоже сетовавших на то, что отсутствие «тарифа» стало причиной «насилий, ежедневно совершаемых толпами в 300–400 человек, которые заставляют пропускать бесплатно все, что им угодно», в ночь на 25 сентября были даже взломаны ворота Пон-дю-Кальвэр (квартал Марэ) и через них ввозят вино без уплаты пошлины. Поэтому откупщики заявили, что они прекращают выплаты по ассигнованным на их откуп рентам ратуши, просят быстро навести порядок и обеспечить безопасность их служащих[584].

Терпевшая убытки от такого беспорядка и вообще от длительного отсутствия двора в столице купеческая верхушка начинает выражать недовольство парламентом, сомневаясь в его способности взять ситуацию под контроль. 2 октября Дюбюиссон-Обнэ внес в свой дневник запись о состоявшемся тайном собрании администраторов (gardes) Шести Гильдий, где говорилось, что нужно послать депутацию к королю «и заверить его, что они не замешаны ни в чем том противном королевской службе, что уже произошло и происходит ныне»[585]. Мазарини также пишет в своем блокноте: «Богатые буржуа резко высказываются против парламента», особенно отмечая преданность двору всех купцов, бывших его поставщиками[586].