Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 57)
Известно лишь, что наметились три подхода. Самые умеренные предлагали вообще отказаться от письменной фиксации королевских обещаний, удовольствовавшись устными заверениями регентши и принцев. Крайняя оппозиция, разумеется, хотела воспользоваться уступками двора и даже «постановить, что все подданные короля могут содержаться под стражей только в обычных тюрьмах» (т. е. не в королевских замках вроде Бастилии или Венсенна; тем самым обращение с жертвами административного ареста ставилось бы под контроль регулярных судейских трибуналов). Но победила «средняя» точка зрения: пункт об «общей безопасности» в декларации, конечно, должен присутствовать, но прямо говорить в нем следует только о гарантиях безопасности оффисье, «а что касается прочих подданных короля, то о них сейчас не говорить, но оставить за собой право, в случае если начнутся преследования против каких-либо выдающихся лиц (contre aulcuns extraordinaires), разбирать их дело на основании представленных ими жалоб». (Последняя оговорка должна была оставаться секретной, без включения в декларацию.)
В результате текст парламентского проекта статьи (который без изменений войдет в королевскую декларацию) стал выглядеть так:
«И мы желаем, чтобы никто из наших подданных, какого бы состояния он ни был, впредь не мог подвергнуться уголовному преследованию иначе как в формах, предписанных законами и ордонансами нашего королевства, а не через посредство комиссаров и назначенных судей…».
(Иными словами,
«… и чтобы ордонанс Людовика XI от октября 1467 г. соблюдался по его форме и содержанию…».
(В этой ссылке на прецедент состояло главное лукавство. При переговорах в Сен-Жермене Моле усиленно подчеркивал: «правило 24 часов» является логическим развитием и расширением знаменитого акта 1467 г. Следовательно, отсылка не только на букву, но и на дух этого эдикта могла создать впечатление, что в какой-то косвенной, негласной форме «правило 24 часов» все же принимается правительством[595]. На самом деле Людовик XI декларировал только принцип несменяемости судей, но уж этот принцип, действительно, парламентарии постарались расширить, доведя до абсолюта.)
«… и в частности, чтобы никто из наших оффисье суверенных и других судов не мог быть обеспокоен при исполнении им его должности посредством письменного приказа (par lettre de cachet) или иным способом, каким бы то ни было образом, как того и требуют вышеназванные ордонансы и их привилегии»[596].
Итак, о «правиле 24 часов», соблюдение которого королева готова была обещать для одних лишь оффисье, в парламентском проекте вообще не говорилось. Для себя парламентарии добивались большего, полной неприкосновенности, чтобы ни одного судью нельзя было арестовать даже на сутки без согласия на то его трибунала. Если же в полученном им предписании говорилось не об аресте, а о высылке, оффисье не должен был подчиняться приказу не объявив о нем лично в своей палате, после чего он обязан был поступать в соответствии с ее решением. (Такое постановление было принято парламентом в тот же день в секретном порядке.)
Было также специально постановлено просить королеву либо освободить всех уже арестованных в административном порядке, либо предъявить им обвинения и передать их дело в соответствующий трибунал.
21 октября на общем собрании парламента был целиком зачитан уже готовый проект новой декларации. Замечаний не было, когда вдруг раздался протестующий голос: «И это все?». Это советник одной из апелляционных палат Жан Кулон выразил свое недоумение: почему же забыли о том решении, с которого месяц назад и начался политический кризис? О намерении запретить иностранцам участвовать в правительстве? Пусть принцы и пэры не захотели обсуждать этот вопрос в парламенте, но разве нельзя просить о том королеву? Предложение Кулона было поставлено на голосование и не прошло, хотя у него и нашлось несколько десятков темпераментных сторонников. Но похоже, что застрельщики антимазаринистской акции 22 сентября — Новион, Бланмениль, Виоль — на этот раз промолчали. Им была известна позиция Конде.
Обольщаемый двором принц уверовал, что после того, как он успешно завершил сен-жерменские переговоры с парламентом, отступивший в тень Мазарини будет во всем послушен его советам и уже нет надобности в его отставке. Он дал это понять оппозиционерам и услышал в ответ, «что раз он берет под свое покровительство месье кардинала, то и у них ничего нет против его особы»[597].
И еще один вопрос остался в «подвешенном» состоянии — вопрос о созыве Палаты правосудия, персональный состав которой был представлен на рассмотрение парламента на том самом заседании 22 сентября, которое ознаменовалось началом политического кризиса, вследствие чего предложение правительства так и осталось не рассмотренным. О Палате правосудия все как будто забыли. Двор такое забвение вполне устраивало, а парламент? Здесь, вероятно, возобладало мнение, что после проведенных реформ лозунг созыва Палаты правосудия утратил свою актуальность; что не стоит запугивать сразу всех финансистов, а с отдельными одиозными личностями парламент может разобраться и сам, без помощи судей из других верховных палат. Так или иначе, этот вопрос перестал быть источником напряженности в отношениях между двором и парламентом.
22 октября парламентская депутация во главе с Моле представила королеве проект новой декларации. Со стороны двора был высказан ряд частных замечаний. Сегье особенно возмущался тем, что документ был представлен уже в виде чистовика, написанного на пергаменте и готового к подписанию — как будто у него, канцлера, нет права ни на какие поправки. Моле твердо заявил, что так оно и есть: в парламентском проекте ничего изменять нельзя, он должен быть подписан без всяких поправок, иначе пришлось бы проводить новые обсуждения в парламенте, что могло бы привести только к новым осложнениям. Против этой правды было невозможно спорить и министры, поколебавшись, уступили ультиматуму: в тот же день декларация была подписана и завизирована, а через два дня, 24 октября, верифицирована парламентом.
За день до этого, 23 октября, парламент принял важное «кадровое» решение: «В будущем в суверенные палаты не будут приниматься откупщики, контрактанты, их поручители и компаньоны, их дети и зятья; а те, которые к настоящему времени уже приняты в какую-либо из названных палат, не смогут быть допущены в другие палаты, какие бы разрешения на то они ни получили»[598].
Декларация 22 октября 1648 г.[599] была важнейшим актом, кульминационным пунктом наступления парламентской оппозиции. Она не только оформила договоренности по конкретным вопросам финансовой политики, но и приобрела значение некоего «конституционного» документа бессрочного действия, за соблюдением которого предстояло следить парламенту.
Новая декларация состояла из 15 статей и открывалась краткой преамбулой, где было сказано о неполноте предшествующей декларации 31 июля и невозможности откладывать долее решение не рассмотренных в ней вопросов.
Статья 1 пересматривала норму снижения тальи, установленную декларацией 31 июля (12,5 % для 1648 г. и 25 % для 1649 г., при исчислении от дохода нетто), определив эту норму в 20 % от суммы брутто; эта последняя сумма, которая не должна была пересматриваться, была фиксирована в 50 млн л., скидка составляла 10 млн л.
Трудно переоценить принципиальное значение такого факта, как вмешательство парламента в определение общего размера тальи. Правда, пока речь шла только о двух годах, о чрезвычайной военной ситуации. Но если война продолжится — сможет ли парламент оставаться в стороне от этого вопроса? И если прецедент будет закреплен достаточным числом повторений — не захочет ли парламент осуществлять свой контроль и в мирных условиях? Разве случайно он так настаивал именно на снижении тальи? Это означало бы подрыв самих основ абсолютной монархии.
Статья 2 подробно перечисляла отменяемые парижские пошлины, воспроизводя парламентское решение от 17 октября.
Статья 3 оговаривала, что в будущем косвенные налоги должны сдаваться на откуп с аукциона в Государственном совете. (О немедленной пересдаче всех откупов — как то предлагала ПСЛ и просил 21 августа парламент — уже не упоминалось.)
Статья 4 гарантировала, что в ближайшие 4 года с оффисье не будут взиматься чрезвычайные поборы в какой бы то ни было форме, а после этого срока — только по актам, «должным образом верифицированным»; отменялись все недоимки по такого рода поборам. Здесь же определялись размеры легального сокращения жалованья оффисье. С 1649 г. все оффисье верховных палат и «казначеи Франции» должны были получать 75 % от их официального жалованья (3 сентября на аудиенции королева обещала только 50 %, и для всех прочих, нижестоящих оффисье эта норма осталась в силе). После окончания войны выплаты жалованья должны были производиться в полном размере.
Статья 5 подтвердила постановления парламента от 1 сентября о легальных размерах всех сокращенных платежей по рентам (62,5 % по рентам, ассигнованным на габель, эд и платежи духовенства и 50 % по всем прочим), без сокращений, оговоренных королевой 3 сентября. В этих размерах рентные платежи должны были производиться в первую очередь, раньше, чем даже отчисления в государственное казначейство.