Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 59)

Первой определила свою позицию Счетная палата. Уже 27 ноября был составлен ее акт о верификации новой королевской декларации с перечислением критических замечаний[604].

По ст. 2 предлагалось сократить пошлины со ввоза вина в Париж в большем размере, чем было намечено парламентом (для ввоза по воде размер пошлины уменьшить более чем на 10 %, для ввоза по суше — на целую треть). По ст. 5 сочли возможным ввести в льготную категорию рантье (т. е. тех, кто получал бы 62,5 %, а не 50 % рентных платежей) владельцев рент, ассигнованных на талью. По ст. 6 Счетная палата пошла на прямую конфронтацию с парламентом, заявив, что все изложенные в ней меры государственного банкротства могут исполняться только ей самой (тогда как, согласно декларации 22 октября, вся юрисдикция по этому кругу вопросов передавалась парламенту).

Но самый сильный удар по государственному бюджету наносила поправка к ст. 8. Эта статья декларации, ограничив никем не контролируемые выплаты по ordonnances de comptant действительно секретными расходами, не устанавливала никаких цифровых пределов для этих последних. Счетная палата решила заполнить лакуну и постановила производить платежи по ordonnances de comptant в размере не более чем на 3 млн л. в год. При 58,8 млн л., израсходованных по этой статье в 1646 г., такая норма была необычайно скудной. Правительство лишалось возможности расплачиваться со своими кредиторами, скрывая истинные размеры получаемых ими процентов.

Налоговая палата приступила к рассмотрению новой декларации 21 ноября и работала очень обстоятельно, попутно разбирая различные поступавшие в ее адрес прошения[605]; ее труд был завершен верификацией с поправками только 30 декабря.

Уже принятая в первый день рассмотрения поправка к ст. 1 вызвала немало шума. Она поставила важнейший вопрос, обойденный молчанием в декларации 22 октября (хотя он и был со всей определенностью поставлен уже в первых рекомендациях ПСЛ): вопрос о запрете сдачи сбора тальи на откуп.

«Авансы по сбору тальи могут выплачиваться только в первой половине 1649 г., и те, кто их выплатят, не должны ни прямо или косвенно участвовать в сборе этого налога, ни вмешиваться в действия оффисье, ни получать свое возмещение иначе как из рук государственного казначея»[606].

Итак, вызывавший особую ненависть крестьян финансист-откупщик, собиравший талью с помощью аппарата своих грубых и бесцеремонных служащих, должен был уйти из французской деревни. Его место должны были занять регулярные сборщики-оффисье — «казначеи Франции» и элю. Они, конечно, тоже могли (и должны были) авансировать казну, исполняя роль финансистов локального уровня, но их возможности были не так велики, как у откупщиков-профессионалов, и правительство много теряло от этой замены. Установленный 6-месячный срок был минимальным: судьи наивно полагали, что когда собравшие урожай крестьяне начнут платить талью, надобность в авансировании вообще отпадет. Постановление Налоговой палаты было прямым ответом на объявление сюринтенданта финансов Ламейрэ о предстоящей сдаче тальи на откуп при уровне комиссионных 15 % (тогда как раньше комиссионные составляли 25 %)[607]. Но оказалось, что для крайней оппозиции неприемлема и такая попытка ограничить доходы откупщиков: откупных контрактов по талье не должно было быть вообще.

Утвердив 23 ноября ст. 2 декларации, Налоговая палата внесла оговорку о том, что подлежат упразднению все поборы, в ней не верифицированные. В казалось бы окончательно утвержденном «тарифе» парижских пошлин предстояло заново разбираться… И действительно, 17 декабря палата специально подтвердила, что состав «тарифа» должен быть пересмотрен назначенными для того комиссарами[608].

По ст. 5 Налоговая палата поддержала мнение Счетной палаты о льготе для владельцев рент по талье и распространила эту льготу на всех владельцев аналогичных рент Лионской ратуши. Поправка к ст. 6 подрывала всю радикальную инициативу парламента: освобождались от реституций лица, получившие свои выкупные платежи по актам, должным образом верифицированным[609]. Это означало бы неизбежные конфликты с парламентариями, которые считали законной только свою верификацию.

Парижскому парламенту, лишенному возможности подправлять им самим составленную декларацию, оставалось зорко следить за ее соблюдением и решительно протестовать против нарушений. А основания для протеста давало прежде всего положение с армией. Действовавшая уже в начале декабря внутрипарламентская комиссия (по 2 депутата от каждой палаты) отмечала явное нарушение ст. 13 декларации, требовавшей оплачивать передвижения и постои солдат из урезанного фонда тальи, а между тем правительство учреждало для этой цели, как и раньше, новые специальные поборы, сводя на нет сокращение тальи.

Еще хуже было то, что и эти с трудом собираемые деньги до солдат из казны не доходили, и им должны были выплачивать денежное довольствие хозяева тех домов, где они размещались на постой.

3 декабря генеральный прокурор парламента Мельян предупредил Ламейрэ, что парламентарии собираются принести королеве жалобу «на то, что солдатам не платят денег, и из-за этого они повсюду грабят, всё разрушают и предаются бесчинствам, так что приходится опасаться волнений и общего мятежа в народе»[610]. Под той же датой Дюбюис-сон-Обнэ отметил в дневнике слухи о том, что жители Суассона, Нуайона и Пуатье убивают солдат и офицеров из расквартированных там гарнизонов.

9 декабря советники младших палат потребовали проведения общего собрания, заявив, что нарушение ст. 13 ведет к «ужасным грабежам», совершаемым голодными солдатами в окрестностях Парижа[611]. Моле пришлось назначить такое собрание на 16 декабря.

Особенно серьезные народные волнения в ноябре — декабре происходили в Руане: в предместьях столицы Нормандии с 19 ноября разместились на зимние квартиры сроком на пять месяцев 22 роты полка Гастона Орлеанского (около 900 солдат)[612]. Им давно уже не платили жалованья и их командиры открыто заявили, что войска не будут соблюдать предписанные им правила постоя, подкрепленные специальным постановлением Руанского парламента. Солдаты требовали увеличить суточное довольствие для рядовых с 2 до 8 су, для капитанов — с 1 до 6 л. Защищенные городскими стенами и личной привилегией свободы от постоя, парламентарии и эшевены не спешили оказать финансовую помощь беззащитным предместьям. Тогда начались грабежи, разоряемые хозяева оставляли свои дома, солдаты выносили всё что можно, разрушали строения и грелись у костров, сложенных из их деревянных каркасов. Пять раз за месяц жители предместий устраивали шумные манифестации у зданий парламента и ратуши, забрасывали их камнями (другого оружия у них не было), требуя защитить их от разгула солдатни.

Сам Гастон Орлеанский прислал муниципалитету Руана строгие инструкции для своего полка, но когда первый эшевен отправился в предместье Сен-Север и потребовал от капитана д'Эпуи зачитать их перед солдатским строем, тот решительно отказался, проявив непочтительность даже к воле шефа.

19 декабря Руанский парламент назначил двух своих советников комиссарами по выявлению фактов солдатских бесчинств. Но слабость парламента состояла в том, что с сентября он был представлен послушным велениям двора и потому крайне непопулярным новым «семестром», многие советники которого к тому же не были нормандцами. Капитаны городской милиции отказывались выполнять распоряжения этого «семестра», признавая над собой власть только губернатора, его генерального наместника и первого президента парламента (никого из них тогда не было в Руане). Поэтому когда во второй половине дня парламентские комиссары отправились к войскам в предместье Сен-Север с требованием выдать им для суда одного уличенного в грабежах солдата — их сопровождали только протоколист и два привратника, но не было никакой вооруженной охраны. Офицеры, естественно, отказались выдать грабителя, осыпаемым оскорблениями и насмешками комиссарам пришлось удалиться.

22 декабря произошли новые, еще более мощные манифестации жителей предместья (в основном женщин) перед зданием парламента, и только тогда парламентариям с большим трудом удалось убедить городских капитанов приступить к общей мобилизации милиции.

Только к концу декабря при дворе, наконец, спохватились. В столице дело явно шло к войне с оппозицией, и оставлять в столь близком тылу неспокойный Руан было неблагоразумно. 27 декабря в столицу Нормандии прибыл с широкими полномочиями государственный советник де Безансон, генеральный комиссар лагерей и армий Франции. Он произвел прямо на смотру аресты виновных солдат, трое из них были приговорены парламентом к повешению, и вскоре полк Гастона получил приказ уйти из Руана.

Но вернемся в Париж, где правительство, с тревогой ожидавшее возобновления 16 декабря общих заседаний парламента, накануне этого рокового дня отдало приказ «всем офицерам быть готовыми к выходу из города при первых слухах о волнениях, возбуждаемых парламентом»[613].

В парламент 16 декабря явились Гастон и Конде. Тактика правительства, равно как и Моле с его сторонниками, состояла в том, чтобы по возможности оттянуть принятие парламентариями каких-либо актов, поручив вновь созданной парламентской комиссии проверку всех нарушений декларации 22 октября. Правда, Гастон выразил недовольство возобновлением общих собраний, но в целом говорил в очень примирительном тоне, клятвенно заверяя в желании двора устранить все поводы к недовольству.