Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 28)

Республика действительно нуждалась в защите. Испанский флот блокировал Неаполь с моря, в самом городе во власти испанцев оставались три цитадели, войско верных им баронов препятствовало снабжению столицы продовольствием. Среди руководства восстанием не было единства, и многие чувствовали потребность в авторитетном военном руководителе, на манер принца Оранского в Республике Соединенных Провинций — разве это не помогло голландцам освободиться от иностранного ига?

Мазарини воспринял неаполитанские события как признак того, что война с Испанией близится к развязке. Лишившаяся Каталонии и Португалии, сможет ли монархия Филиппа IV смириться еще и с потерей Южной Италии? Не предпочтет ли она, чтобы развязать себе руки, поскорее заключить мир на продиктованных Францией условиях? Правда, тут было и осложняющее обстоятельство: если протекторат Франции над Неаполем будет вполне официальным, мир нельзя будет заключить без признания Испанией независимости новой республики. Неаполитанцам, конечно, надо помочь, но… «в какой бы договор нам ни пришлось вступить с этим народом, он не должен помешать нам заключить мир, как только враги согласятся на разумные условия, не нарушая притом наших обязательств перед неаполитанцами»[295]. Главное — чтобы Неаполь продержался до заключения франко-испанского мира, отвлекая на себя военные силы Испании.

Мазарини не понадобилось выбирать, кого назначить военным руководителем Неаполитанской республики. Этот человек выдвинул себя сам — находившийся тогда в Риме герцог Анри де Гиз (1614–1664), глава славного рода, внук того герцога Гиза, который был главой Католической Лиги и боролся за власть: королем Генрихом III. Мазарини не одобрял его решение, считая герцога недостаточно опытным политиком и понимая, что он никогда не будет французской марионеткой. По личным качествам это был человек яркий, обладавший беззаветной, отчаянной храбростью, хладнокровием в критических ситуациях, красноречием и обходительностью (до 27 лет он был архиепископом Реймсским, вернулся же в светское состояние, став в 1640 г. главой рода, когда умерли его старший брат и отец).

Его бесстрашие вызвало восхищение неаполитанцев, видевших как 15 ноября он приплыл в Неаполь на мелком паруснике, проведя его среди бела дня под обстрелом сквозь ряды испанской эскадры. Уже через месяц он сумел овладеть ситуацией до такой степени, что из военачальника стал главой республики с титулом дожа (duce). Гиз, конечно, мог бы понравиться и дворянству, если бы не крестьянская война, склонявшая подавляюще большинство баронов на сторону испанского короля.

Выбор Неаполем республиканской формы правления с самого начала не нравился Мазарини, он считал республиканский строй слишком неустойчивым и предпочел бы монархию. Кардинал не доверял шаткости, переменчивости политических настроений плебса, его слабости в чисто военном отношении, и считал, что новое государство будет жизнеспособным только в том случае, если его власть признает дворянство. Мыслями о необходимости примирить народ и дворян наполнены его письма к послу Фонтенэ. Гиз и сам это понимал, прилагал старания, — но эта задача была, видимо, неразрешимой для любого политика.

Тем не менее в начале 1648 г. положение Неаполитанской республики выглядело вполне перспективным: 6 января 1648 г. баронская армия, блокировавшая подвоз продовольствия в Неаполь и со всех сторон теснимая крестьянскими отрядами, была вынуждена отступить из своего лагеря, — теперь снабжение столицы припасами было гарантировано. Казалось, что война в Южной Италии будет продолжаться еще долго. Мазарини сделал на это ставку в своей дипломатической игре. Ему суждено было просчитаться.

А во Франции в 1646–1647 гг. правительство продолжало изыскивать все новые способы взимания денег с подданных. Как мы уже упоминали, в октябре 1646 г. простым решением финансовой секции Государственного совета было постановлено ввести новый сбор («тариф») со всех ввозимых в Париж товаров, заменив им принудительное распространение рент среди зажиточных горожан. Подать взималась в размере от 8 до 15 су с повозки. Правительство распорядилось собирать ее сразу, не дожидаясь регистрации в одном из верховных судов. Решение, конечно, не случайно было принято во время парламентских каникул. Все же вакационная палата парламента заявила свой протест, и тогда был срочно составлен соответствующий эдикт, зарегистрированный 15 декабря, но не в парламенте, а в Налоговой палате, с поправкой об исключении из обложения продуктов, ввозимых владельцами имений для собственного потребления.

Вернувшийся после каникул парламент вначале вяло втягивался в новый конфликт. Даже коронные магистраты разошлись во мнениях: Талон стоял за изъявление недовольства, тогда как генеральный прокурор Мельян полагал, что для этого нет оснований. Больше всего парламентариев задевала, конечно, попытка правительства обойти их в столь важном для всех парижан вопросе, обратись в другой верховный трибунал. Благодаря давлению младших палат было все же решено заявить правительству свои претензии. Начались затяжные переговоры депутатов парламента с Сегье, причем на первых порах речь шла о юридических тонкостях: какие пункты эдикта о «тарифе» относятся к домениальным сборам (неоспоримая сфера компетенции парламента), а какие — к чисто налоговой сфере. Правительство доказывало, что поскольку «тариф» учрежден лишь на время, до окончания войны, то речь идет о налогах, aides (в буквальном смысле, «помощи»), а это дело Налоговой палаты: так было решено по эдикту 1569 г., зарегистрированному в Парижском парламенте. Парламентарии отвергли такое разделение полномочий, оно было для них невыгодным. 9 апреля президент Лекуанье прямо разъяснил это канцлеру: в 1569 г. домениальные доходы были большими, а налоги маленькими, сейчас же весь домен заложен и налоги стали основной статьей доходов, отдать ведение ими Налоговой палате для парламента значит уступить ей первое место, т. е. «изменить древний порядок управления государством»; пусть Налоговая палата судит споры по налогообложению, но верифицировать все финансовые эдикты должен парламент, ибо ему принадлежит в Париже «ведение полицией», а значит ему и ведать, смогут ли парижане вынести новый побор или он приведет к мятежу[296].

Целый год правительство тянуло время (а «тариф» уже взимался), обещая представить в парламент даже не эдикт о «тарифе», а некую декларацию о гарантиях прав палаты, которая устроила бы парламентариев. В августе 1647 г. парламент принялся обсуждать вопрос о «тарифе» на общем собрании, и все склонялись к тому, чтобы представить ремонстрации, а тем временем запретить исполнение эдикта. Талон в частной беседе посоветовал Мазарини не раздражать парламентариев: если в Париже дела обстоят еще благополучно, то провинция доведена до крайности, и если парламент запретит взимать какие-либо налоги, этот запрет будет соблюдаться[297].

Тогда д'Эмери (кстати, надо сказать, что с 18 июля 1647 г., после отстранения Лебайеля и д'Аво, он из генерального контролера стал единоличным сюринтендантом финансов — какой взлет для сына купца-итальянца Микеле Партичелли!) — итак, д'Эмери решил провести обходный маневр, заменить «тариф» рядом новых финансовых эдиктов такого характера, чтобы парламент предпочел вместо их верификации сам вернуться к «тарифу». 2 сентября эдикт о «тарифе» был отменен, и в парламент были представлены четыре новых эдикта.

Первым из них Талон называет эдикт о создании не только в Париже, но и во всем королевстве новых должностей «контролеров мер и весов», которым все купцы и ремесленники должны были бы платить ежегодный взнос от 15 до 75 л. в зависимости от своих возможностей. Второй эдикт расширял права чрезвычайной военной юстиции («маршальских прево») за особый сбор с них. Третий удваивал штаты королевского превотства Шатле, вводя в нем второй «семестр». Четвертый предлагал создать новые ренты для принудительного распространения среди зажиточных парижан (см. выше).

Согласно версии, восходящей к уже упоминавшемуся памфлету «История нашего времени», парламент решительно отверг все эти эдикты и вернулся к «тарифу», утвердив его со смягчающими поправками сроком не более чем на два года; апологет парламента, памфлетист (возможно, по неосведомленности) преувеличивал его непоколебимость в защите народных интересов[298]. В действительности парламентарии не только утвердили в своей версии «тариф», но и верифицировали с оговорками два первых эдикта из четырех. (Эдикт о новых рентах был отвергнут, а о «семестре» в Шатле взят обратно самим правительством.)[299] По эдикту о «контролерах мер и весов» 11 сентября были приняты поправки: исполнять его только в крупных городах, где есть президиальные суды, уменьшить ставки на треть (т. е. до 10–50 л. в год) и взимать новый сбор только в течение двух лет. Поправка к эдикту о «маршальских прево» гарантировала право апелляции на их приговоры.

После роспуска парламента на осенние каникулы 1647 г. Государственный совет 25 сентября распорядился потребовать от парламентариев отмены поправок, внесенных в эдикты о «контролерах мер и весов» и о «тарифе», на что вакационная палата ответила отказом.