Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 29)

Впрочем, вернувшиеся с каникул парламентарии не стали интересоваться, как проходит исполнение верифицированных ими эдиктов: для них главным было то, что они показали невозможность обойти парламент в вопросах налогообложения Парижа.

Став сюринтендантом финансов, д'Эмери в еще небывалых масштабах развернул кампанию по продаже новых судейских должностей. Вторая половина 1647 г. ознаменовалась удвоением штатов (созданием «семестров») в целом ряде провинциальных трибуналов. «Семестр» в Руанском парламенте был восстановлен еще в 1645 г., а в августе 1647 г. предписывается создать «семестр» и в Налоговой палате Руана. Октябрь — эдикты о «семестрах» в Эксском парламенте и в парижской Монетной палате (первое покушение на парижский трибунал — правда, малочисленный и маловлиятельный; от идеи «семестра» в Шатле, как уже упоминалось, правительство отказалось). Ноябрь — эдикт о «семестре» в Налоговой палате Бордо. Встревоженные таким бесцеремонным обращением, все судейские оффисье с опаской ждут наступления нового года: ведь в 1648 г. истекает срок действия полетты! Будет ли она продлена, и если да, то сколько за это придется платить?

Самим им государство уже не платит. Еще 4 октября 1645 г. Государственный совет решил сократить жалованье всех оффисье (не исключая и судей верховных палат), все выплаты по рентам, пенсиям и т. п. на один квартал (25 %); с учетом проведенного в 1640 г. такого же сокращения это означало, что оффисье лишились 50 % своего государственного содержания[300].

В 1647 г. вообще не было никаких выплат, и эта ситуация была узаконена постановлением Госсовета 6 февраля 1648 г., провозгласившим, что пока идет война, никакие жалованья и пенсии, начиная с 1647 г., выплачиваться не будут; исключение было сделано лишь для государственных советников, и то лишь для того времени, когда они реально работали в Совете[301].

Задержки с выплатами старого жалованья растягивались на годы: жалованье за 1644 г. будет выплачено только в 1649 г., выплаты по государственным рентам за тот же год — в 1648 г.[302] Даже интендант Лангедока Боске в августе 1645 г. жаловался, что ему не платят уже 20 месяцев[303]. Даже гвардейским частям (полкам Французской и Швейцарской гвардии) к 1648 г. задолжали 12 месяцев жалованья[304]. Военачальники, администраторы и министры (не исключая и Мазарини) тратили на государственные нужды собственные средства, входили в долги, лишь бы покрыть огромные расходы.

В декабре 1647 г. правительство нанесло чувствительный удар по бюджетам французских муниципалитетов. Согласно королевской декларации, монарх присвоил себе все городские сборы со ввоза товаров (октруа), дав городам право собрать для себя такую же сумму денег; для горожан это означало удвоение налога[305]. Разумеется, на практике муниципалитетам было трудно воспользоваться таким королевским «дарением»: секвестрованные монархом октруа, понятно, взимались в первую очередь. Анжерский муниципалитет, например, потерял на этом две трети своих доходов[306].

Тем не менее внешне все было спокойно. Уже потом историки сочтут это спокойствие затишьем перед бурей. Оценка ситуации, данная современником событий государственным советником Андре д'Ормессоном (отец Оливье) в его неизданных дневниковых «Мемуарах», точно датированная 9 октября 1647 г., выглядит в целом оптимистичной, хотя и не вполне уверенной. «Во Франции все спокойно, все французы заняты войной с внешними врагами, но народ очень беден и истощен тальей, чрезвычайными военными поборами (subsistances) и другими налогами… Положение Франции блестящее по отношению к соседним с ней королевствам, она расширилась за счет их провинций, городов и крепостей сравнительно с 1635 г. Будущее же неизвестно и находится в руке Божией»[307]. Оптимизм старику д'Ормессону внушала сплоченность вокруг правительства главных вождей аристократии, при полной изоляции побежденной группировки Вандомов. За два года до этой записи он отмечал 21 апреля 1645 г.: ожидали, что после смерти Ришелье и Людовика XIII наступит полный развал, но напротив — «все гранды и принцы крови заняли подобающие им места, они командуют в армиях и председательствуют в советах; так оправдалось мнение, что порядок лучше насилия и дает большую стабильность»[308]. В самом деле, во всех прошлых гражданских смутах недовольные властью объединялись вокруг каких-либо титулованных аристократов. Чтобы смута была развязана королевскими судьями — такого еще не было никогда, этого нельзя было представить, и сам Парижский парламент еще не был готов к этой роли.

Правда, в ноябре 1647 г. Францию накрыла тень возможного политического кризиса: 11 ноября опасно заболел оспой 9-летний Людовик XIV. Если бы он умер, королем стал бы его младший брат, 7-летний принц Филипп. При смене монарха можно было бы попытаться отнять регентство у потерявшей былую популярность Анны Австрийской и передать его Гастону Орлеанскому. Понятно, что эту операцию нельзя было провести без одобрения парламента, и парламентарии вновь ощутили значительность своей политической роли.

Дочь герцога Лонгвиля, будущая герцогиня Немурская, свидетельница этих событий, рассказывает в своих «Мемуарах», что в те дни и королева, и Гастон, и Конде «всячески заискивали перед парламентариями, имея в виду, что если король умрет, они понадобятся при оформлении нового регентства»[309]. К счастью, к концу второй недели болезни здоровье короля пошло на поправку. Все успокоились, только память осталась: о зондажах в парламенте, о тостах в честь нового регента, и даже в честь «его величества Гастона I» (на случай если новый мальчик на троне окажется столь же недолговечным, как и его брат).

Франция спокойно вступила в новый, 1648 год. И вдруг… Вдруг произошло событие, которое некоторые историки считают уже началом Фронды — настоящая вооруженная демонстрация недовольных буржуа, показавшая правительству, что оно не может уверенно рассчитывать на военную победу даже в собственной столице.

Еще на королевском заседании 7 сентября 1645 г. среди прочих фискальных эдиктов был зарегистрирован акт, освобождавший владельцев цензив, державших их от короля, от выплаты сеньориального сбора, взимавшегося при продаже цензивы (lods et ventes). За эту милость королевские цензитарии (если они не были родовитыми дворянами) должны были внести в государственную казну сумму, равную годовому доходу от данного цензивного имущества[310]. Операцией было велено ведать специально созданной парламентской комиссии («Палата по абонированию»), поскольку все вопросы, связанные с домениальными доходами, безусловно, находились в компетенции парламента.

Два года комиссия ничего не делала, но в октябре 1647 г. под нажимом правительства принялась за работу и оповестила всех домовладельцев, являвшихся королевскими цензитариями, что они должны представить документы о своих правах для составления соответствующих списков[311].

Сеньориальные платежи в Париже к тому времени обесценились, превратились в символические. Р. Мунье приводит характерный пример: парижский Госпиталь (Hôtel Dieu) владел одним домом на острове Сите в качестве цензитария монастыря в Лоншане. Он выплачивал этому коллективному сеньору в год ценз в 2 денье и обол (т. е. меньше одной сотой ливра), а также 1 парижский ливр земельной ренты; сам же госпиталь сдавал этот дом частному лицу за 350 л. в год[312].

При этом сеньориальные сборы с продажи, которые в принципе должны были бы доходить до ^_1/12 доли от цены цензивы, почти всегда смешивались с цензом и практически исчезли. Многочисленными были случаи, когда домовладельцы просто не знали, какому сеньору и в каком размере они должны платить ценз. За «освобождение» от символических платежей правительство собиралось взыскать с них отнюдь не символический побор; к тому же условия его взимания подчеркивали официальное неравноправие буржуа по сравнению с родовитым дворянством, которое могло не соглашаться на «абонирование». Мелкие квартиросъемщики, естественно, имели все основания опасаться, что новое обложение их хозяев приведет к росту квартирной платы.

Правда, в Париже, помимо королевских цензитариев-домовладельцев, были еще цензитарии почти трех десяткюв разных сеньоров, и это позволяло правительству рассчитывать на локализацию конфликтов — но тут же пошли слухи, что все это только начало, что все частные парижские сеньории будут присоединены к королевскому домену (не пристало-де монарху терпеть существование в его столице частной сеньориальной юстиции) и с ними будет проделана та же операция.

Главным очагом сопротивления стала улица Сен-Дени — улица богатых купеческих лавок, где все домовладельцы и лавочники были королевскими цензитариями: это была «королевская дорога», по которой монархи торжественно въезжали в Париж и по которой их везли на катафалках для погребения в собор Сен-Дени. К буржуа этой улицы примкнули купцы соседней улицы Сен-Мартен, хотя новое обложение их не касалось (они были цензитариями аббатства Сен-Мартен-де-Шан), но тут уже действовала соседская и социальная солидарность, вместе с опасениями за будущее.

7 января 1648 г. венецианский посол Нани сообщал дожу: «В эти дни купцы часто совещались между собою, чтобы решить, платить ли им побор с лавок и домов». Решили открыто отказаться от платежа, и с 7 января начались массовые сходки недовольных купцов в вестибюле парламента. Далее Нани писал об обострении криминальной обстановки в столице: «В Париже появилось множество военных, — как офицеров, так и солдат, — отпущенных из армии безо всякой оплаты»; эта вынужденная мера экономии для зимнего времени привела к росту грабежей и убийств.