Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 30)
Городские власти думали даже ввести патрулирование всех улиц силами городской милиции и выдать горожанам дополнительное оружие, но «убоялись, что при нынешнем положении дел это лекарство могло бы оказаться хуже болезни. Однако буржуа сами запасаются оружием, и в эти дни закупили его в большом количестве»[313].
Больше всего горожане боялись именно солдатских грабежей. В годы войны правительство пользовалось военными постоями как средством наказания непослушных городов, и как раз в эти дни показательной экзекуции подвергся луарский город Анже, жители которого отказывались платить все повышавшиеся поборы на содержание войск. Вина анжерцев была тем тяжелее, что среди них нашлись инициативные люди, обратившиеся в июле 1647 г. с жалобой на произвол властей в Парижский парламент, и парижские судьи поддержали просителей. В виде наказания за дерзость 6 января 1648 г. в Анже были введены войска[314]. Губернатор Анжу маршал Майе-Брезе (муж сестры Ришелье, прозванный за свирепость «Анжуйским вепрем») сознательно отдал город на разграбление не признававшим никакой дисциплины солдатам; при этом он запретил жителям «дезертировать» из города, а монастырям — давать им убежище. Метод оказался эффективным: с помощью солдат с анжерцев вместо требовавшихся 60 тыс. л. удалось выколотить более 150 тыс. л., тогда как регулярные доходы городского бюджета (данные на 1639 г.) составляли всего 17 тыс. л. в год[315]. Парижане, конечно, знали об анжерском конфликте, среди них распространился даже ложный слух о якобы произошедшем в Анже вооруженном восстании.
Вернемся в Париж, где 8 января в здании парламента произошел инцидент, послуживший поводом к открытому противостоянию властей и недовольных буржуа. На глаза возмущенным купцам попался сьер де Торе, сын самого д'Эмери, имевший парламентскую должность президента одной из апелляционных палат.
Они набросились на него с криком: «Вот он, грабитель!», и насмерть перепуганный Торе якобы закричал в ответ: «Это не я, это мой отец!»[316]. Впрочем, сыну «грабителя» удалось ускользнуть невредимым, но буржуа избили до полусмерти его слугу, защищавшего своего хозяина[317]. Однако факт нападения толпы на члена парламента был налицо, и он требовал возбуждения уголовного дела.
На другой день, 9 января, обстановка накалилась еще больше. Оскорблениям участников сходки подвергся сам первый президент Моле. Не теряя самообладания, он объявил смутьянам, что «если они не образумятся, он велит тут же поставить виселицы и их повесить». Из толпы ответили: «Ничего, виселицы для плохих судей пригодятся!»[318]. Нани отмечает, что многие кричали: «Неаполь! Неаполь!»: парижан вдохновлял пример успешной антиналоговой борьбы неаполитанцев[319].
Вечером того же дня королева приказала парламенту запретить мятежные сходки и арестовать их зачинщиков. Утром 10 января силы порядка легко очистили от посторонних Дворец Правосудия, но дело этим не кончилось.
В ночь на 11 января началась пальба в воздух из ружей: горожане демонстрировали свою готовность к борьбе. Главный королевский судья Парижа (lieutenant civil) д'Обрэ послал своих людей по городским кварталам узнать о причине стрельбы, и спрошенные буржуа отвечали его посланцам, что они «испытывают свое оружие для службы королю, и напрямик говорили, что если от них потребуют денег, то они решились последовать примеру неаполитанцев»[320].
11 января парламент вынес решение о возбуждении дела против четырех наиболее активных участников сходок и об их аресте. Среди них выделялся богатый купец-оптовик Пьер Кадо, торговавший полотном на улице Сен-Дени, капитан городской милиции в своем квартале. В этот же день купеческие жены пытались напрямую обратиться к посетившей субботнюю мессу в Нотр-Дам королеве, но были оттеснены охраной. К вечеру стали собираться толпы горожан, желавших «пойти к дому д'Эмери и разграбить его»[321]. Это уже походило на волнения 4 июля 1644 г. — с той разницей, что теперь мятежники были бы вооружены не одними палками… Власти приняли меры предосторожности: гвардейские части взяли под охрану Пале-Рояль, дом сюринтенданта и мосты через Сену.
Всю ночь на 12 января гвардейцы не спали, готовясь к предстоящей операции по аресту опасных преступников. Не спали и горожане: били барабаны, гремели мушкетные выстрелы… К 4 часам утра войска стали выдвигаться на «боевые позиции».
Мобилизация была внушительной: парижанам противостояли роты полков Французской и Швейцарской гвардии, гвардейские роты легкой и тяжелой кавалерии; общее командование принадлежало генеральному полковнику швейцарской пехоты маршалу Шарлю Шомбергу. Войска были развернуты вдоль улицы Сен-Дени и блокировали одноименные городские ворота. Ударили в набат три церкви по улице Сен-Дени… «Купцы, которые могли бы многое потерять, были готовы защищать свою безопасность и свои дома от разграбления их солдатами»[322].
Наконец к дому Кадо прибыли два пристава, присланные парламентом. На их стук никто не ответил, и они принялись с нарочитым шумом взламывать дверь. Пока они этим занимались, хозяин дома спокойно вышел через черный ход, «пройдя сквозь ряды сотни солдат городской стражи (archers), которые его не узнали»[323]. Войдя в дом, приставы составили протокол об отсутствии Кадо и удалились, соблюдя все формальности. Не оказалось на месте и других лиц, подлежавших задержанию.
Но солдаты все не уходили, и обстановка стала накаляться. По свидетельству очевидца событий, ординарного королевского дворецкого Жана Валье, некоторые буржуа грозили, что будут стрелять по солдатам, если те не удалятся, солдаты же «отвечали глумливыми насмешками»[324].
Любая случайность могла привести к кровопролитию. Глава муниципалитета Парижа, купеческий старшина Жером Леферон[325] еще за два дня до событий был извещен городскими квартальными[326], что ни техническое, ни моральное состояние городской милиции не позволяет на нее положиться, и сам он не хотел отдавать никаких официальных распоряжений от имени ратуши. Ранним утром 12-го он поспешил в Пале-Рояль и застал там заседание Узкого совета под председательством Мазарини. Министры уже чувствовали, что зашли слишком далеко и что дело принимает рискованный оборот. Леферон позволил себе высказать претензию на то, что его не предупредили заранее о вводе в Париж военных и попросил указать ему, что он должен делать для королевской службы. Ему ответили объяснением, не рассчитанным на правдоподобие: просто в этот день король и королева отправляются в Нотр-Дам возблагодарить Бога за выздоровление монарха, только поэтому в город была вызвана гвардия. (Конечно, каждому парижанину было понятно, что для охраны кортежа, следующего из Пале-Рояля в Нотр-Дам, совсем не требовалось блокировать улицу Сен-Дени.) Леферону было предписано отправиться в ратушу, вызвать туда квартальных и успокоить их, сообщив это правительственное разъяснение.
Купеческий старшина так и сделал, вызвал квартальных к 1 ч. дня. К тому времени (около 11 ч. утра) Шомберг получил приказ об отводе войск, и обстановка разрядилась, хотя купцы все еще грозили не открывать на следующий день свои лавки. Леферон просил квартальных убеждать их торговать как и прежде, и те охотно приняли это поручение, но сказали, «что было бы очень кстати прекратить судебное преследование, возбужденное против некоторых частных лиц, ибо в его прекращении заинтересовано все общество»[327].И не только квартальные — сам глава Шатле главный судья д'Обрэ по приказу королевы лично прошел по всей улице Сен-Дени, «заверяя всех купцов, в каждой лавке, в добрых намерениях властей и что все дело будет улажено к их удовлетворению». Он даже «очень любезно» говорил с женой скрывшегося Кадо, просил всех не бояться и завтра же открыть лавки[328]. Купцы поверили, 13 января торговля возобновилась и вернулось спокойствие, но еще три ночи подряд парижанам не давала спать непрерывная ружейная пальба: победители праздновали победу.
А посещение королем 12 января службы в Нотр-Дам действительно состоялось. Но даже вид спасшегося от смерти маленького монарха в тот день не вызывал у народа былого умиления, — никто в толпе не кричал: «Да здравствует король!»[329].
Было ли это уже началом Фронды? Очевидно, нет. Добившиеся своего, буржуа успокоились и о Неаполе более не вспоминали. Но правительство понимало, что после столь, в прямом смысле слова, оглушительного поражения оно должно как-то восстановить свою репутацию, во избежание полной потери кредитоспособности. Многие парламентарии тоже испытывали чувство психологического дискомфорта из-за того, что они оказались в данном случае на стороне правительства: ведь это их судебные предписания отказались исполнять купцы с улицы Сен-Дени! Им хотелось бы как-то «реабилитировать» себя, напомнить о себе как о защитниках народа. Впрочем, ни та, ни другая сторона не была готова к решительному противостоянию: шли мирные переговоры с Испанией, решался вопрос о войне и мире, и новые волнения в Париже могли все испортить. А если бы мир был заключен и социальная обстановка разрядилась, перестаравшийся в своей оппозиционности парламент оказался бы беззащитным перед раздраженным правительством, еще не решившим вопрос об условиях возобновления полетты.