Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 32)
Все последние месяцы парижане ждали: быть или нет миру с Испанией. Занятые неаполитанскими событиями, испанцы в январе готовы были идти на самые выгодные для Франции условия. По словам вернувшегося в конце февраля из Мюнстера главы французской мирной делегации герцога Лонгвиля, испанская сторона была согласна на присоединение к Франции всех ее завоеваний во Фландрии, Германии и Италии; на заключение в Каталонии перемирия на 30 лет, в течение которых французы могли бы пользоваться доходами от этой богатой провинции; на испано-португальское перемирие сроком на 2 года. Единственный пункт, на котором испанцы стояли твердо, было возвращение герцогу Лотарингии Карлу IV его оккупированных французами земель, пусть даже в урезанном виде[334]. Глава испанской делегации граф Гаспар де Пеньяранда в письме к королю Филиппу IV от 13 января подчеркивал важность этого условия: его принятие значило бы, что Испания «силой оружия вынудила французов вернуть провинцию, которую они считали такой же своей, как и Париж»[335]. Разумеется, Пеньяранда понимал, что фактически Лотарингия, зажатая между французскими владениями, будет по-прежнему беззащитной перед Францией — но тем легче французские дипломаты могли бы пойти на эту уступку требованию «испанской чести». Поэтому он какое-то время исходил из оптимистических прогнозов: в принципе все решено, мирные трактаты Испании с Францией и Голландией будут подписаны 30 января, а 16 марта состоится обмен ратификациями.
Руководители французской делегации Лонгвиль и д'Аво были склонны согласиться с этими предложениями, но все же попросили две недели на получение инструкций из Парижа. В мемуарах приближенного ко двору Гастона Орлеанского Никола Гула есть важное свидетельство: Лонгвиль готов был на свою ответственность подписать условия прелиминарного мира, но запросил своего шурина, молодого Конде, защитит ли тот его от обвинений в самовольстве — и Конде ему это решительно отсоветовал[336].
Пеньяранда понимал, что главным препятствием к соглашению будут неаполитанские дела. 16 января он писал министру Луису де Аро: «Если бы ситуация в Неаполе не была столь выгодна для французов, они позволили бы себя убедить, несмотря даже на возражения кардинала Мазарини»[337]. В тот же день Мазарини пишет Лонгвилю: «Если неаполитанские дела будут докучать испанцам, то они, видимо, не станут долго настаивать на пункте о Лотарингии». В этом же письме кардинал выражал радость, что скоро снова увидит Лонгвиля (решение о его отзыве из Мюнстера было принято еще 2 января — видимо, в целях дипломатического нажима) и надежду, что тот прибудет «увенчанный славой, счастливо доведя до конца вместе с Вашими коллегами самое важное дело, какое только было в Европе за многие века»[338]. Как видим, Мазарини отнюдь не был против мира — просто он надеялся, что противника удастся «дожать», и очень скоро.
На другой день, 17 января, состоялось решающее заседание королевского Военного совета. Франция была готова согласиться на возвращение герцогу Лотарингии его владений, но при одном непременном условии: срытие укреплений столицы герцогства Нанси и других крепостей. Это решение было принято единодушно, не только Мазарини, но и Гастон, и Конде считали недопустимым отдавать лотарингские крепости в боеспособном состоянии. Напрасно международные посредники — папский нунций и посол Венеции — пытались убедить французское правительство отказаться от этого требования. На многолюдной аудиенции у королевы 24 января был дан решительный отпор их миротворческим усилиям. И Мазарини, и Конде резко обрывали посредников, и в заключение кардинал решительно объявил, что Франция никогда не отдаст Лотарингию без срытия ее укреплений[339].
Именно в этот момент был упущен реальный шанс заключить почетный мир и избежать внутренней смуты.
Казалось бы, после столь энергичного нажима испанцам оставалось сделать последнюю, решающую уступку. Разве так уж важно сохранение крепостей герцогом, который в любом случае обречен быть сателлитом Франции? Но испанцы не уступили. Парижские события 12 января уже подавали им надежду, что и во Франции начнутся волнения, тем более если народ поймет, что правительство не хочет мира. К тому же одна дипломатическая победа Испании была налицо: настаивая на своих требованиях, Франция отделила свои интересы от интересов старых голландских союзников. 30 января в Мюнстере Республика Соединенных Провинций заключила сепаратный мир с Испанским королевством. Испанцы получили гарантию, что в Нидерландах им не придется воевать на два фронта.
Кто уступит первый? Все зависело от событий в Неаполе. Еще долго оттуда приходили приятные для Франции известия. Еще 21 февраля бранденбургский резидент в Париже Абрахам Викфор сообщал в одном из своих еженедельных посланий к Августу Брауншвейг-Вольфенбюттельскому, что испанский флот из-за нехватки продовольствия ушел из Неаполитанского залива, что Гиз взял Капую, оплот верных Испании баронов (оба сообщения были ошибочными), что Франция «не побоится начать переговоры с этой новой республикой как с суверенным государством, если только Испания не решится в ближайшее время дать мир христианству»[340].
А на самом деле 12 февраля в неаполитанской эпопее произошел решающий перелом в пользу Испании.
В этот день Гиз, собрав городские и крестьянские отряды, попытался овладеть испанскими цитаделями в Неаполе. Этот штурм был отбит, после чего невозможность военной победы восставших даже в столице стала очевидной. Встревоженные монархическими замашками Гиза, те же неаполитанцы, которые раньше стояли за республику, завязали тайные сношения с испанцами. 6 апреля, после того как Гиза с его отрядом удалось хитростью выманить из города, вышедшие из цитаделей испанские гарнизоны мирно, под праздничный перезвон колоколов овладели Неаполем. В тот же день Гиз был захвачен в плен и брошен в испанскую темницу.
25 апреля, через два дня после урока, преподанного Анной своему парламенту, в Париже распространился слух о падении Неаполя и пленении Гиза. 28 апреля официальный курьер из Рима подтвердил это известие.
Поражение Мазарини было полным. Не он один был виноват в этом просчете, но именно на него легла вся ответственность за провал в глазах общества. Стали ходить слухи, что кардинал-итальянец сознательно не хочет мира, что только затягивание войны дает ему возможность оставаться у власти, наживаясь на общих бедствиях. Если Мазарини виноват в этом, «то нет преступления, на которое он не был бы способен», — записал в своем дневнике Ж. Валье[341].
То, что мира не будет — стало сразу всем ясно. И действительно, 6 мая Филипп IV, осведомленный о событиях в Неаполе, написал Пеньяранде, что теперь уже нельзя предлагать Франции такие необычайные уступки как раньше[342].
Сколько лет еще продлится эта изнурительная война? Каких новых жертв потребует от страны правительство, которое не умеет — а может быть, и не хочет — заключить мир и при этом совсем не считается даже с покорнейшими просьбами парламента?
Критическая масса для взрыва была накоплена. Теперь, чтобы его вызвать, было достаточно одного неосторожного движения.
Крушение
13 марта появился первый правительственный акт касательно условии возобновления полетты. Этим числом была датирована королевская декларация, даровавшая всем оффисье ее продление на девять лет при условии выплаты ими принудительного займа.
Формально она относилась ко всем «оффисье финансов и юстиции» (только проявившим непокорность королевским докладчикам в выплате полетты было отказано), но все же об оффисье верховных палат прямо не говорилось, и создавалось впечатление, что правительство имеет в виду в основном судейский персонал провинциального уровня. Видимо, поэтому уже 17 марта декларация была без осложнений зарегистрирована не только в Большой канцелярии, но и в Счетной палате[343].
28 апреля в Счетную и Налоговую палаты были представлены для регистрации несколько фискальных эдиктов, в частности и те, которые были отвергнуты Парижским парламентом. Особу монарха в первом случае представлял Гастон, во втором — младший брат бывшего на фронте Конде, юный принц Арман де Конти (1629–1666).
Естественно, первые президенты обеих палат не упустили случая блеснуть риторикой в своих ответных речах, изложенных (а скорее, сочиненных) автором «Истории нашего времени». Жаловались на отсутствие свободы обсуждения («нам затыкают рот, нас лишают слова»), на засилие финансистов; даже обличали персонально д'Эмери, не называя его по имени.
Следствием всего этого было якобы то, что судьи решили объединить свои усилия «ради генеральной реформы государства», и уже 30 апреля Налоговая палата, заручившаяся союзом с Большим Советом, отправила депутацию к Счетной палате с призывом «поспособствовать облегчению народа, страдающего от общей нищеты»[344].
Все это было чистейшим вымыслом апологета Фронды, постаравшегося замолчать то обстоятельство, что действительно вскоре вступившие в союз три верховные палаты еще ничего не говорили о «генеральной реформе государства», но заботились о собственных материальных интересах.
Сами же заседания 28 апреля, что бы ни было сказано первыми президентами, закончились так, как и хотелось правительству: все фискальные эдикты были верифицированы. В регистре королевских актов из собрания парижской Национальной библиотеки отмечено 8 эдиктов, зарегистрированных в этот день в Налоговой палате, и среди них отвергнутый парламентом эдикт о создании 12 новых должностей королевских докладчиков[345].