Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 19)
Понятно, что узнавший об этом Мазарини крайне обеспокоился: «Эта дама хочет погубить Францию»[168]. И далее он скажет королеве то, что записывает в блокноте: «Пусть ее в-во решительно заявит Даме (Шеврез. —
Когда Шеврез получила «совет» королевы, показавший, до какой степени ее государыня прониклась идеями хитрого итальянца, ей пришлось обращаться за советом и помощью к Мазарини. Кардинал совсем не хотел ссоры с такой влиятельной особой, — в самом деле, нельзя же высылать так быстро от двора даму, о которой все знают, что она страдала за королеву! Он сам является к ней с визитом, приносит деньги на расходы, и начинается дружелюбный разговор. Разумеется, не о мире — герцогиня уже уяснила, что Мазарини ведет линию Ришелье на продолжение победоносной войны. Идет торг — сколько готов «заплатить» Мазарини за дружбу с подругой монархини. Мазарини готов был пойти на многие уступки, жертвуя частными интересами родни Ришелье в пользу Вандома и Ларошфуко — но когда Шеврез назвала свое главное условие: отобрать государственные печати у Сегье и передать их Шатонефу, ему пришлось сказать, что на это он не согласится никогда. Соглашение не состоялось: Шатонеф был слишком опасным соперником[170].
Чем покорил королеву этот вкрадчивый итальянец? «Старые друзья», естественно, объясняют это себе на уровне, доступном их пониманию. Начинается настоящая «психологическая атака» на королеву. И Потье, и другие духовные лица, члены Совестного совета (среди них знаменитый организатор миссионерства и благотворительности Св. Венсан де Поль), и монахини посещаемых ею монастырей, и близкие к ней придворные дамы — все они охвачены заботой о ее репутации и советуют не так часто видеться с первым министром. «Королеве внушают, — пишет Мазарини в одном из блокнотов, — что ее репутация гибнет из-за моих частых посещений, когда я говорю с ней еженощно (entretienendola todas las noches)»[171]. Дело доходит уже до угроз: королева еще наплачется, когда по всей Франции будут распространяться порочащие ее памфлеты, а самого Мазарини может постигнуть печальная участь его убитого соотечественника Кончини, 30 лет назад завладевшего волей регентши Марии Медичи. Анне приходится лавировать: иногда она в гневе обрывает подобные разговоры, иногда пытается успокоить собеседника — она-де общается с кардиналом лишь по необходимости, но всегда будет верна интересам своих друзей. Все это очень беспокоит Мазарини, сознающего силу ополчившейся на него котерии «набожных», dévots[172].
А как было на самом деле? В «Мемуарах» Ломени де Бриенна-сына сохранился рассказ о словах, сказанных будто бы королевой его матери после совместного моления. «Признаюсь тебе, — сказала Анна, — что я люблю его и даже, можно сказать, нежно; но привязанность, которую я к нему испытываю, не доходит до любви, или, если и доходит без того, чтобы я об этом знала, то в этом не участвуют мои чувства: один мой дух очарован красотой его духа. Разве это преступно? Не льсти мне: если в такой любви есть хотя бы тень греха, я отрекаюсь от нее ныне перед Богом и перед святыми, чьи мощи покоятся в этой молельне. Обещаю тебе, что отныне я буду говорить с ним только о делах государства»[173].
Конечно, трудно поверить в достоверность всей этой длинной тирады, слишком напоминающей упражнение в столь любимом людьми XVII в. психологическом анализе. Но одна важная деталь подтверждается независимым источником: записью в одном из блокнотов Мазарини (в блокноте III, датируемом августом — сентябрем 1643 г.). Кардинал пишет по-испански, на родном языке Анны: «Дружба (amistad) обязывает говорить о всех делах, и тогда бы я мог в нее поверить, а между тем ее в-во говорит со мной только о делах государства»[174]. Как видим, Анна действительно пыталась бороться со своим чувством, выполняя обещание, данное в столь торжественной обстановке.
До чего дошла эта «влюбленная дружба», привела ли она к физической близости и если да, то когда? Среди историков нет согласия по этому деликатному вопросу. Сейчас можно безоговорочно отвергнуть ранее выдвигавшуюся версию о тайном браке. Хотя Мазарини действительно не давал обета безбрачия, ибо достиг кардинальского сана не через священство, этот сан сам по себе был несовместим с пребыванием в браке[175].
Предположение о физической близости без брака сильно противоречило бы чрезвычайной набожности королевы — но чего не бывает? Правда, мешал этикет: в мемуарах придворной дамы Франсуазы де Моттвиль, конечно, не случайно подчеркивается, что во время ежевечерних бесед Анны с ее первым министром двери кабинета всегда были открыты и в соседней комнате находились ожидавшие выхода королевы придворные[176].
Наконец, Клод Дюлон, уверенная в том, что Анна и Джулио стали любовниками, относит это событие не ранее, чем к началу 1652 г., когда Мазарини вернулся из своего первого изгнания к истосковавшейся по нему королеве; двор тогда находился в провинции и этикет был не таким строгим[177]. Конечно, никаких прямых доказательств этого нет, все сводится к психологии; добавим, что в то время обоим партнерам было уже по 50 лет.
К концу июля «Значительные» убедились, что избавиться от Мазарини можно только убив его. Так решила Шеврез, организацией дела занялся Бофор. Дворяне из его свиты должны были убить кардинала в карете, когда он будет вечером возвращаться из дворца в свою резиденцию (Мазарини жил тогда совсем близко от Лувра, но все же не в самом дворце). Бофор согласился лично наблюдать за операцией; после ее удачного исхода он хотел на всякий случай временно уехать из Парижа, а герцогиня Шеврез брала на себя задачу успокоить тем временем королеву и примирить ее со случившимся[178].
Заговорщики колебались и медлили, несколько случаев было упущено, стали распространяться слухи о готовящемся покушении, на высоте оказались осведомители кардинала… 2 сентября Бофор был неожиданно арестован и заключен в башне Венсеннского замка. «Никто не жалеет о нём и все осуждают за слишком большую гордость и дерзость», — записал д'Ормессон[179]; вместе с тем в парламенте распространились опасения, как бы арест Бофора «не стал началом насилий, подобных тем, что были в прошлом царствовании»[180].
Простые парижане сохраняли спокойствие; Мазарини даже записал в одном из блокнотов, что когда арестованного везли в тюрьму, весь народ радовался, люди говорили: «Вот тот, кто хотел нарушить наш покой»[181].
О конкретных причинах ареста Бофора не сообщалось ничего ни в письме Людовика XIV в Парижский парламент 11 сентября 1643 г.[182], ни в королевском циркуляре губернаторам провинций и генералам армий от 13 сентября[183]. В обоих документах лишь глухо упоминалось о неких интригах, в которых был замешан герцог, и особо подчеркивалось, что решение его арестовать было принято по совету как Гастона Орлеанского, так и Конде. Итак, речь шла об административном аресте с неопределенным сроком, без намерения устроить судебный процесс. В Парижском парламенте высказывались мнения, что если отец арестованного обратится к парламенту с соответствующим ходатайством, нужно будет просить королеву позволить разобраться в деле судебным порядком[184]. Однако Вандомы были слишком деморализованы неожиданным ударом и чувствовали свою вину, чтобы на это решиться.
Вся группировка «Значительных» была разгромлена. Вандом-отец эмигрировал в Италию, рядовые участники заговора бежали и скрывались в провинции. Через неделю после ареста Бофора епископ Огюстен Потье получил приказ удалиться в его епархию Бове для исполнения там пастырских обязанностей. Такие же указания получили и другие находившиеся в столице прелаты, противники Мазарини.
Напрасно прождавшему возвращения к власти Шатонефу было позволено получить аудиенцию у королевы, а затем его отправили в почетную ссылку губернатором Турени.
Туда же была выслана и Шеврез, затем снова эмигрировавшая в Испанские Нидерланды.
В Узкий совет был возвращен, в качестве «министра без портфеля», старый союзник Мазарини Шавиньи. Сам кардинал получил, наконец, резиденцию во дворце (с октября постоянной резиденцией двора вместо Лувра стал Пале-Рояль) и, наподобие Ришелье, личную гвардию. Королева сделала свой выбор, окончательно отдавшись под руководство Мазарини.
По своему характеру Анна нуждалась в первом министре еще больше, чем ее покойный супруг. При несомненном здравомыслии и чувстве ответственности, она была слишком ленива, чтобы постоянно в деталях заниматься государственными делами. К тому же у нее проявлялась склонность к приступам гнева, приводившим к рискованным решениям, и она, очевидно, знала за собой эту слабость. В этих случаях рядом с ней кстати оказывался дипломат Мазарини, хорошо умевший маневрировать и отступать при столкновениях с трудностями.
Тут впору вспомнить, с чего начиналась жизнь человека, ставшего некоронованным властителем Франции.
Противники Мазарини задолго до Фронды стали распространять басни о его низком, плебейском происхождении (читателям они хорошо известны по романам Дюма): утверждали, что кардинал в молодости был простым сицилийским рыбаком. В этом нет ни грана правды. Род Мазарини был старым дворянским родом, давно осевшим в Риме (в гербе их изображались знаменитые древнеримские «фасции» — пук ликторских прутьев с топориком). Предки кардинала издавна были старшими вассалами (министериалами) могучего римского рода Колонна. С Сицилией их связывало лишь владение там некоторым имуществом.