Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 21)

Характерно, что если доходы по солидным откупам-арендам в годы войны становятся ненадежными, то краткосрочные контракты приобретают все большую привлекательность для финансистов: комиссионные (remises) по контрактам растут.

Если в 1631–1634 гг. эти комиссионные составляли, по данным Р. Бонни, в среднем 21,6 % в год от суммы контракта, то в 1635–1641 гг. — 25,4 %, а в 1643–1648 гг. — 27,25%[193].

Столь же распространенной становится самая мобильная форма кредитования — займы. Для периода 1594–1653 гг. Фр. Байяр подсчитала упоминания о 2723 займах, но только для 1626 (59,7 %) были указаны их размеры. Средний размер одного займа в 1637–1650 гг. несколько превышал 0,4 млн л.[194]

Р. Бонни сделал попытку дать сводку (конечно, неполную) размеров займов, которая дает наглядную и правдоподобную картину их крутого роста со второй половины 1630 — х годов: от 5,1 млн л. в 1636 г. до 1641 г. они росли неуклонно (по годам соответственно: 10; 13,5; 15,9; 37,6; 41,6 млн л.). В 1642 г. объем займов снизился до 26,1, зато в 1643 г. вырос до рекордной цифры 63,2 млн л.[195]

Займы были насущно необходимы: в военных условиях звонкая монета обращалась быстро, и в государственной казне было мало наличных[196]. На займах держалась и система откупов-контрактов, поскольку еще до каких-либо своих платежей, сразу после утверждения договора, контрактант должен был получить наличными свои комиссионные. По займам в 1643 г. выплачивалось 15 %, как о том говорил сюринтендант финансов д'Эмери 31 августа 1647 г. перед коронными магистратами парламента, — что намного превышало законный уровень ссудного процента для частных займов (5,6 %), но в той обстановке, видимо, считалось нормальным. Погашение производилось из расходов 1644 и 1645 г., иногда расчет растягивался до трех лет.

Эту ситуацию еще нельзя назвать кризисной, но зависимость государства от финансистов становилась все более явной[197].

А между тем налогоплательщики, естественно, ждали от нового царствования облегчения своей участи и иной финансовой политики. За три дня до смерти Людовика XIII д'Ормессон записал в дневнике: «Говорят, что как только король умрет, дела пойдут совсем по другому (l'on parloit… de faire monde nouveau) — тогда примутся за финансистов и заберут у них деньги, которых очень много, и так удовлетворят общую к ним ненависть»[198]. Десять лет спустя оппозиционный публицист Клод Жоли вспоминал, как ожидали от Анны Австрийской, что с первых же дней ее регентства начнутся преследования финансистов, «и было видно, что все сердца полны весельем, а на всех лицах светилась радость»[199].

Понятно, что такая перспектива заставляла нервничать государственных кредиторов. Венецианский посол Джироламо Джустиниани писал дожу в депеше от 15 мая 1643 г.: «Сейчас здесь особенно обеспокоены нехваткой денег, ибо все откупщики прекратили платежи, по талье и прочим поборам ничего не поступает», так что правительству приходится расходовать запасы казначейства[200].

Подчиняясь общим настроениям, правительство регентши поспешило принять решение о создании Палаты правосудия для суда над финансистами[201]. Спохватились очень быстро — только что созданная палата была распущена большой королевской декларацией 3 июля 1643 г. (той же, где было объявлено о снижении тальи, о чем ниже)[202], а возбужденные в ней дела были переданы обычным судьям. В тот же день появилась королевская декларация о гарантии процентов по данным королю займам, даже если заимодавец должен был иметь дело с Палатой правосудия[203]. Но и этого было мало для успокоения финансистов — в сентябре 1643 г., сразу после падения Бофора, правительство провело через Парижский парламент постановление об освобождении всех финансистов от судебных преследований при условии выплаты ими 12 млн л.[204] Все эти колебания политики, конечно, были связаны с борьбой внутри правительства между Мазарини и группировкой «Значительных», о подробностях которой нам ничего не известно.

Но главным был вопрос о размерах тальи, столь резко и некстати повышенной при покойном Ришелье, не предвидевшем, что 1643 г. будет уже годом нового царствования. Слухи о прощении то ли недоимок, то ли даже всей тальи широко распространились, сопровождаясь многочисленными эпизодами крестьянского сопротивления. Уже 20 мая Государственный совет распорядился немедленно приступить к взиманию тальи за 1643 г. и недоимок за прошлые годы, а интендантам расследовать случаи распространения слухов об ее предстоящем снижении, распространителей же судить «как мятежников»[205].

13 июня: в приходах элекций Шартр, Шатоден, Вандом и Монтаржи (Орлеанское генеральство), «там, где плательщики тальи будут бунтовать», размещать на постой солдат; интенданту проверить приходские списки и «следить за теми духовными лицами, сеньорами и дворянами, которых подозревают в поощрении мятежа»[206]. 11 июля: участники волнений против сбора тальи объявляются виновными в «оскорблении величества»[207]. 14 августа: интенданту выявлять и судить распространителей слухов, мешающих сбору тальи в генеральстве Пуатье[208].

Для западнофранцузских областей была характерна широкая поддержка крестьянских антиналоговых движений местным дворянством, которое могло выступать и в роли подстрекателей: «Некоторые знатные лица (personnes de condition), — пишет 18 июля интендант де Эр из Сомюра, — до такой степени внушили народу, что ему скостят талью (que Ton leur remettrait les tailles), что народ до сих пор на это надеется»[209].

Наибольшее впечатление в 1643 г. произвело восстание «кроканов» в Руэрге, протекавшее в формах, характерных для спонтанных сельских войн, с созданием крестьянских армий на базе объединения отрядов из соседних приходов[210]. События разворачивались вокруг небольшого провинциального центра Вильфранш-де-Руэрг; в начале июня 1643 г. крестьянские отряды взяли его с помощью местного плебса и заставили интенданта пойти на уступки в вопросе о талье. Лишь к началу октября специально присланным правительственным войскам удалось подавить восстание.

При всей локальности движения (конечно, несравнимого по размаху с восстанием «кроканов» юго-западной Франции в 1636–1637 гг. или нормандским восстанием «Босоногих» 1639 г.) оно сильно влияло на настроения крестьян соседних областей — Керси, Лангедока, Южной Оверни. О нем счел нужным подробно рассказать в своей многотомной «Истории» В. Сири, оценивший общую численность крестьянских отрядов в 10 тыс. человек, при которых была даже одна пушка, примененная при штурме Вильфранша[211]. Оно беспокоило самого Мазарини, который в ряде своих писем августа — октября 1643 г. требовал поскорее покончить с «кроканами» и в то же время настаивал, чтобы репрессии касались лично зачинщиков и не приводили к разорению крестьянского имущества: «Пусть их имущества щадят, дабы они могли уплатить королю назначенный налог», — а для того правительственные войска «должны соблюдать величайший порядок и быть как можно менее в тягость народу». В подобной мягкости, указывает кардинал, «заинтересованы и финансисты (partisans), — иначе они не смогут получить то, что им причитается»[212]. Правительство понимало, что уровень налогообложения крестьянства находится на грани его возможностей…

Уже 3 июля 1643 г. была принята одобренная Узким советом королевская декларация о снижении запроса по талье на 1644 г. на 10 млн л., т. е. примерно на 20 %. Было отменено еще несколько малосущественных сборов, в частности прощены недоимки по сборам с зажиточных горожан, которые должны были в принудительном порядке приобрести ренты, ассигнованные именно на талью (что также свидетельствует о желании разгрузить фонд этого налога).

Все же прочие сборы, как было сказано в декларации, король против своего желания оставил в силе, ввиду продолжения войны. Декларация была зарегистрирована вначале в Налоговой палате (30 июля), а затем в Парижском парламенте (3 сентября, на другой день после неожиданного ареста Бофора); в обоих случаях не было сделано никаких возражений[213].

Сокращение тальи на будущее само по себе было, конечно, очень существенным — но не забудем, что это была скидка с исключительно высокого уровня сбора, назначенного на 1643 г. Сам по себе этот уровень пересмотрен не был; не были также прощены и недоимки по талье, с особым усердием собиравшиеся в свою пользу местными финансовыми оффисье и откупщиками-контрактантами. Как упоминалось выше, та же декларация успокоила финансистов, отменив только что учрежденную Палату правосудия (за эту отмену они были затем обложены специальными таксами, но таково было уже привычное для них решение вопроса). Крестьяне же могли ощутить сделанное им облегчение не раньше следующего года, и их волнения продолжались.

Еще в декабре 1643 г. губернатор Оверни маршал Оноре де Шон писал Сегье из Иссуара: «В горных приходах элекций Клермон, Бриуд, Орийяк и др. открыто говорят, что король отменил сбор на солдатские постои (subsistance) и убавил талью. Повсюду возгораются волнения… Даже кюре говорят прямо на ярмарках и в своих проповедях, что больше не нужно платить ни сборов на постои, ни недоимок по талье…»[214], 11 февраля 1644 г. Государственному совету пришлось поручить интенданту Оверни де Сэву набрать роту из 40 пехотинцев специально для размещения ее на постой в тех приходах Оверни, которые отказываются платить талью[215].