Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 18)
Завещание Людовика XIII было пересмотрено и в том отношении, что уже не один Мазарини должен был давать регентше советы насчет замещения церковных бенефициев: Анна создала для этой цели Совестный совет (Conseil de Conscience), куда кроме нее и первого министра вошел тот же епископ Потье и другие духовные лица.
Два месяца противники «тирании Ришелье» пребывали в эйфории. Назначение Мазарини воспринималось как временное, на два-три месяца, пока новое правительство войдет в курс дел. Шла общая амнистия: выходили из тюрем арестованные, возвращались все изгнанные и сосланные. Реабилитировались даже те, кто воевал против своей страны вместе с вражескими армиями: теперь и такая борьба против тирана воспринималась как заслуга.
В Парижском парламенте занял свое место президента Большой палаты Жак Лекуанье, бывший канцлер Гастона, приговоренный как его сообщник заочно к смертной казни в 1632 г. Дижонским парламентом и казненный «в изображении». Реабилитируя своего собрата, осужденного «некомпетентными судьями», парижские парламентарии демонстративно обошлись без всякой королевской амнистии[159].
Сам Гастон Орлеанский смог наконец-то наслаждаться счастьем семейной жизни: к нему приехала его признанная новым двором супруга Маргарита Лотарингская (1615–1672). 3 июля по просьбе парламента была уничтожена одиозная Палата Арсенала (см. гл. II). Освобожденный из Ангулемского замка Шатонеф сидел в своем имении под Парижем и ждал почетного на значения.
В июне, казалось, началась «расправа» над старыми министрами. 10 июня подал в отставку сюринтендант финансов и старший госсекретарь иностранных дел Клод Бутийе, вслед за ним был уволен его сын и помощник по внешнеполитическому ведомству Шавиньи. Появились две ключевые вакансии. Замещение первой из них оказалось неожиданным: вместо одного сюринтенданта было назначено два. Одним из них стал личный канцлер Анны Австрийской и по совместительству президент парламента Никола Лебайель; вторым — Клод де Мем, граф д'Аво, брат второго президента парламента Анри де Мема. Об назначения как будто могли быть приятны парламенту, если бы не то обстоятельство, что оба сюринтенданта были не в силах реально управлять финансами. Д'Аво, опытный и талантливый дипломат, вскоре был отправлен в качестве французского представителя на мирный конгресс в Мюнстере. Оставшийся один Лебайель был человеком слабым и некомпетентным. Это значило, что фактически делами стал вершить один из интендантов финансов Мишель д'Эмери (по происхождению итальянец и Лиона Микеле Партичелли), старый знакомый Мазарини, по лучивший по этому случаю пост генерального контролера финансов.
О неприятных личных качествах д'Эмери говорит тот факт, что он в свое время не оказал никакой помощи своему брату купцу Жану Партичелли, обанкротившемуся и скончавшемуся долговой тюрьме в 1623 г., хотя сам Мишель тогда (с 1616 г.) был уже выгодно женат на дочери богатого финансиста Никол Камю[160].
Госсекретарем иностранных дел стал уже упоминавшийся близкий к Анне Австрийской А.-О. Ломени де Бриенн. Он, же как и Лебайель, был введен в Узкий совет.
Со дня на день ждали падения канцлера Сегье, но оно так и не произошло. Для Мазарини было крайне важно, чтобы этот ключевой пост не занял один из сильных политиков, Шатонеф или Нуайе.
Поставленный перед необходимостью противостоять «партии» старых друзей и подруг королевы, кардинал больше всего старается установить особо доверительные отношения с Анной. Его сохранившиеся собственноручные блокноты (carnets) в основном заполнены записями о том, что нужно говорить в беседах с королевой и являются уникальным источником по истории х взаимоотношений. Еще до своего назначения он пишет: «Я не хочу получать патент на пост главы [Узкого] совета… я хотел бы стать ее (королевы. —
Стремясь как можно быстрее стать необходимым для Анны человеком, Мазарини не уверен в прочности своего положения: пусть она только даст ему «испытательный срок» в 3 месяца, а потом делает что хочет. На первых порах он все же должен довольствоваться «презираемым» им патентом на пост первого министра, но еще не получает апартаменты о дворце.
Противоречия между ним и «партией» старых друзей Анны, которые своей заносчивостью заслужили у современников прозвище «Значительных» (Importants) — эти противоречия были принципиальными и непримиримыми. «Значительные» пылали ненавистью ко всему, что было сделано Ришелье и во внутренней, и во внешней политике. «Вся семья Вандомов говорит, что ни не успокоятся, пока не будут до конца разорены родственники кардинала и все, кто обогатились в прошлом»[162]. К чести для Мазарини, он не открещивается от своего покойного патрона, не предает его памяти, прямо защищает интересы его родней и клиентов, стараясь уверить королеву, что именно они-то, лишенные былой опоры, будут — как и он сам! — ее самыми верными слугами.
Новый кардинал сразу же стал внушать Анне, что «вплоть до заключения мира нужно быть умеренной в расходах, чтобы все видели, что Вы экономны, и что того требует необходимость»[163]. Увы, королеве на первых порах было трудно в чем-либо отказывать своим друзьям. «Королева-регентша очень щедра и никому ни в чем не отказывает», — писал 19 июня одному из своих друзей парижский врач Ги Патен, очень довольный концом кардиналистской тирании. Правда, и у него уже появляются опасения: за один месяц роздано всяческих дарений на 6 млн л., так же начинала свое регентство Мария Медичи, которую оставили большинство грандов, когда ей уже нечего было им давать[164].
Главное же разногласие — вопрос о мире. «Значительные» стоят за мир как можно скорее, ценой любых уступок, — и это тогда, когда военное счастье явно повернулось в сторону Франции. Епископ Потье заявляет: «Дабы во Франции не осталось и памяти о кардинале (Ришелье. —
Мазарини обеспокоен: даже если этот довод не возымеет действия, не будут ли теперь союзники подозревать Францию в том, что она готова их оставить? Уже 23 мая он советует Анне не увлекаться заявлениями о желании скорого мира — напротив, говорить во всеуслышание, что она не отдаст ни одного французского завоевания[166].
Как раз в это время военная фортуна дает новые лавры французскому оружию. 19 мая, на пятый день после смерти Людовика XIII, сын Конде герцог Энгиенский разбил испанцев при Рокруа. Это было воспринято как счастливое предзнаменование для нового царствования, усилило влияние «партии» Конде и, естественно, ослабило позиции сторонников мира во что бы то ни стало. Конде стали союзниками Мазарини против Вандомов.
Слабостью «Значительных» было то, что у них не было сильного лидера. Епископ Огюстен Потье был благочестивым прелатом, но не имел никаких способностей политика. В этом скоро убедились все, включая королеву, но исключая самого епископа: считая себя способным на первую роль, он мешал выдвижению более сильных кандидатов. Самоуверенный и взбалмошный Бофор вел себя в заносчивой манере почти фаворита, докучая королеве своей бесцеремонностью. Все они не желали читаться с новым положением Анны: для них она была все той же полуопальной королевой, вместе с которой они некогда в молодом задоре плели интриги против всесильного Ришелье и теперь рассчитывали, что она вознаградит их за все гонения. Но теперь она была мать и регентша. После мало кем ожидавшегося рождения сына, Анна, по природе исключительно набожная, ощущала себя сопричастной явленному Франции чуду. Она ничего не упустит для славы сына-короля, она должна передать ему, когда он подрастет, всю власть в неурезанном виде… Доводы Мазарини легко воспринимаются ее сознанием.
Но у «Значительных» оставался еще один козырь: из эмиграции вернулась герцогиня Шеврез. Анна рада приезду первой подруги, посылает Ларошфуко встретить ее на границе; к удивлению герцогини, посланец настойчиво советует ей подружиться с Мазарини. Вскоре ей пришлось убедиться, что совет был полезным. Трогательная встреча двух подруг, слезы, объятия — все это было… Но очень скоро королева советует герцогине побыстрее оставить двор и на какое-то время съездить в свои имения — ведь она вернулась из вражеской земли, и это может внушить подозрения союзникам Франции[167].
Такие подозрения были бы небезосновательны: Шеврез привезла конкретный план налаживания контактов с испанцами. Она рассчитывала на успех посредничества золовки и невестки Анны, королевы Испании Елизаветы (1602–1644), дочери Генриха IV и супруги Филиппа IV. Был подготовлен и хороший династический план: брак единственной дочери Гастона Орлеанского с эрцгерцогом Леопольдом, младшим братом императора, после чего в руки франко-габсбургской четы было бы отдано владение всеми Испанскими Нидерландами, — разве это не почетный выход для Франции? Эту мысль герцогиня внушала и польщенному ею Гастону, и самой королеве.