Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 17)

20 апреля был оглашен текст декларации Людовика XIII о регентстве[150]. Королева-мать Анна Австрийская была провозглашена регентшей, традиция осталась ненарушенной. Король примирился и со своим опальным братом Гастоном, который получил подобающий дяде мальчика-короля титул генерального наместника королевства; направленная против него декларация 1 декабря 1642 г. была срочно отменена. Он же стал главой Регентского совета, куда кроме него вошли Конде, Мазарини, Сегье, сюринтендант финансов Бутийе и его сын Шавиньи.

Именно таков был порядок старшинства членов совета; как видим, Мазарини вовсе не был назначен первым министром и мог председательствовать только в отсутствие Гастона и Конде. Правда, он в качестве кардинала получил специальное право советовать королеве при назначении на все церковные бенефиции.

Запрещалось пересматривать состав Регентского совета в сторону его увеличения или уменьшения, а если возникнет вакансия, новый член совета будет назначен королевой в соответствии с рекомендацией большинства советников. Все важные вопросы внешней и внутренней политики, распределения денежных средств должны были решаться большинством голосов Регентского совета, равно как и назначения на посты коронных сановников, сюринтенданта финансов, первого президента и генерального прокурора в Парижском парламенте, государственных секретарей, военачальников и комендантов пограничных крепостей.

Связав руки постылой супруге, Людовик XIII не забыл напомнить и об изменах прощенного им брата, в завещании появилась удивительная фраза: «В случае если он хоть в чем-либо будет выступать против установлений настоящей декларации, мы желаем, чтобы он лишился сана генерального наместника и запрещаем всем нашим подданным считать его таковым и ему в этом качестве повиноваться».

Умирающий упомянул и о тех противниках его политики, которых нельзя прощать ни в коем случае. Бывший хранитель печатей в 1630–1633 гг. Шарль де Лобепин, маркиз де Шатонеф (1580–1653), интриговавший против Ришелье, уже 10 лет сидит в заточении в Ангулемском замке — пусть сидит и дальше до окончания войны, а затем его можно будет освободить и определить ему место ссылки или изгнания только по решению Регентского совета.

С особой ненавистью Людовик относился к ближайшей подруге своей жены и сообщнице Шатонефа герцогине Мари де Шеврез (1600–1679), находившейся в изгнании в Испанских Нидерландах, на вражеской территории. Ей запрещалось возвращаться во Францию во время войны, а после мира — только с согласия Регентского совета, причем ей нельзя будет находиться при дворе («ибо она прибегала к интригам дабы внести раздор в наше королевство и ныне состоит в сговоре с нашими внешними врагами»)[151].

На следующий день, 21 апреля, завещание Людовика XIII было без осложнений зарегистрировано в Парижском парламенте. Этот чисто политический акт, согласно февральскому эдикту 1641 г., не подлежал обсуждению. К тому же парламентарии могли быть довольны: король простил всех их коллег, репрессированных в 1641 г., включая Барийона; их должности были восстановлены (см. выше, гл. II).

Назначенный состав Регентского совета обеспечивал твердое большинство «креатурам» Ришелье и гарантировал продолжение его политики. Но народ ожидал совсем другого от нового царствования: скорого заключения мира и облегчения налогового бремени. В Париже было очень неспокойно: распространились слухи, что проклятый кардинал успел-таки перед смертью отравить короля медленно действующим ядом и теперь тянет его за собой в могилу. «Говорят, что нужно вытащить его труп из церкви в Сорбонне и протащить по улицам», — записал 27 апреля в дневнике д'Ормессон[152]. Властям пришлось принимать меры предосторожности: тело Ришелье было временно перевезено в Бастилию.

Королева Анна была популярна: все знали о ее враждебности к Ришелье и установленном за нею надзоре. Завещание умирающего Людовика XIII оказалось неисполнимым.

Когда Анна узнала от Нуайе о подготовляемом Мазарини и Шавиньи завещании, она пришла в сильный гнев и даже, по словам преданного ей тогда Ларошфуко, запретила своим приближенным поддерживать сношения с обоими министрами[153], Главной задачей Мазарини стало оправдаться перед нею через своих друзей и в секретных разговорах, о которых Анна не сообщала своим старым слугам. Стараясь по возможности переложить вину за все неприятное для королевы на Шавиньи, кардинал доказывал, что лично он оказал ей большую услугу: ведь иначе король не назначил бы ее регентшей. В конце концов Анна согласилась с его доводами.

Людовик был еще жив, а его завещание уже было фактически сорвано путем приватных договоренностей между Анной и обоими принцами. Гастон понимал, что в Регентском совете ему отведена роль фигуранта и надеялся, что его положение будет более почетным, если он в какой-то форме разделит власть с королевой. С Конде Анна договорилась, дав устное обещание, что всегда будет предпочитать его интересы интересам Гастона, не доходя, однако, до открытого разрыва с последним.

В результате всех этих закулисных переговоров королева смогла уже 9 мая известить генерального адвоката Парижского парламента Омера Талона о том, что после смерти короля она проведет в парламенте королевское заседание, на котором Гастон и Конде откажутся в ее пользу от прав, данных им по завещанию Людовика XIII. Были приняты и меры предосторожности: в эти решающие дни и дофин, и его младший брат находились под охраной гвардии, командование которой Анна поручила Бофору, — распространились слухи, что некие сторонники Гастона хотят захватить будущего короля, имея в виду обеспечить регентство своему патрону.

В те же дни Анна приняла важнейшее политическое решение, — оставить в правительстве Мазарини. Близкому к ней Анри-Огюсту Ломени де Бриенну (1395–1666), в скором будущем госсекретарю иностранных дел, она объяснила: предстоит отставка всех основных министров (Бутийе, Шавиньи и др.), а значит Мазарини нужно оставить для преемственности политики. «Я хочу для этого воспользоваться услугами человека, — сказала она, — который не зависит ни от Месье (Гастона. — В.М.), ни от принца Конде»[154]. Сделав свой выбор в пользу преемственности, Анна проявила здравомыслие и политическую ответственность. Из всего окружения Ришелье Мазарини был наименее скомпрометированной фигурой, он практически не был замешан в жестокостях своего предшественника. Понятно было и желание Анны усилить столь опытным политиком свою личную «партию». Сложность была в том, что вокруг нее уже существовала «партия» старых друзей, возглавляемая Вандомами и у них были свои планы пользования обретаемой властью, в которые дружба с креатурой тирана не входила.

14 мая Людовик XIII скончался в замке Сен-Жермен-ан-Лэ. Анна с детьми сразу же выехала в Париж, где ее негласные договоренности с принцами предстояло закрепить на королевском заседании Парижского парламента. Мазарини был против этого, опасаясь, что такая акция приведет к росту амбиций парламента, — но логика требовала, чтобы условия завещания покойного короля были пересмотрены там же, где они были зарегистрированы.

18 мая 5-летний Людовик XIV впервые в жизни прибыл в парламент. Все прошло гладко: Гастон и Конде первые заявили, что добровольно отказываются от прав, данных им королевским завещанием, что Анна как регентша должна обладать абсолютной монархической властью. Сама королева ничего не просила а: даже сказала, что в вопросе о размерах ее власти готова во всем подчиниться суждению парламента[155]. Поддержав мнение о необходимости полновластия регентши, Талон в своей полной благих и банальных пожеланий речи  говорил, конечно, что король должен облегчить бедственное положение народа, не нарушать без нужды старых установлений (см. выше, гл. II, сн. 76), а главное: «…дать Франции нечто лучшее, чем победы — стать мирным государем (le prince de la paix)»[156]. Случайная обмолвка — или прямой намек на манифест выступившего в 1641 г. против Ришелье мятежного графа Суассона и его сторонников, который так и назывался: «Манифест миролюбивых принцев (princes de la paix)»?

Впрочем, все это было в рамках приличий, пока слово не получил недавно вернувшийся в парламент оппозиционер Барийон. Вместо того, чтобы обойти деликатным молчанием сам факт отмены декларации Людовика XIII, он предложил вообще изъять ее из регистров. Мало этого — Барийон «просил от имени парламента разрешения собираться дабы рассмотреть способы помочь государству и подготовить ремонстрации о том, как вершились дела в прошлом»[157].

По свидетельству другого современника, он даже сказал, «хотя и не прямо» (obliquement), что нужно уволить «министров прошлой тирании»[158].

Но этот радикальный призыв устроить суд над деспотическим прошлым не был никем поддержан, речь Барийона была сочтена неуместной самими парламентариями.

Вернувшись с заседания парламента, Анна в тот же день передала Мазарини патент первого министра. Правда, некоторые ощутимые потери кардинал все же понес. В составленный мужем Регентский совет — ставший теперь чисто совещательным органом, обычным Узким советом — королева уже от себя ввела еще одного члена: главного священника (grand aumônier) ее двора Огюстена Потье, епископа Бове, церковного пэра Франции по его епархии. Столь влиятельный прелат имел все шансы при поддержке правительства стать кардиналом, и тогда Мазарини лишился бы своего привилегированного положения в совете.