Владимир Малов – Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653 (страница 16)

Новый кардинал мог рассчитывать на личные симпатии монарха: недаром именно его Людовик XIII попросит быть крестным отцом наследника престола, будущего Людовика XIV. Но здоровье короля было уже столь шатким, что все понимали близится регентство, и кто бы ни стал регентом, мать мальчика-короля Анна Австрийская или его дядя Гастон Орлеанский, приспешникам ненавистного им обоим Ришелье не миновать опалы.

Правда, политические возможности Гастона, казалось, были ликвидированы, когда того же 5 декабря 1642 г. Парижский парламент зарегистрировал составленную за три дня до смерти ришелье королевскую декларацию от 1 декабря, лишившую королевского брата всяких прав заниматься государственными делами, в частности и быть регентом. Но какими бы ни были прошлые политические прегрешения Гастона, никто не мог помещать дяде будущего короля бороться за свои прерогативы, стоило только измениться обстоятельствам.

Нет оснований верить в легенду о том, что умирающий Ришелье видел в Мазарини своего главного преемника. Он не мог не учитывать слабую осведомленность итальянца в тонкостях (французской внутриполитической жизни; первым достоинством нового кардинала были блестящие способности дипломата[143]. Это делало его положение достаточно прочным: все шло к мирным переговорам, которые обещали быть очень сложными и длительными, — но была и опасность почетного отстранения от власти, если бы Мазарини был послан французским делегатом на мирный конгресс в Германию.

Другие государственные министры также были верными клиентами Ришелье. Их было четверо, познакомим с ними читателя.

Пьер Сегье (1588–1672), хранитель печатей с 1633 г., канцлер Франции с 1635 г. Шеф заседавшей у него на дому только что созданной Французской академии. Выходец из парижской парламентской элиты, внук и племянник президентов парламента, он был наиболее ненавистным оппозиции и вместе с тем презираемым ею за низкопоклонство перед властью членом «команды» Ришелье, чья опала при смене правления представлялась абсолютно неизбежной. Так и было бы, если бы воспроизведенная Дюма легенда о личном обыске канцлером королевы Анны Австрийской по приказу короля во всех деталях соответствовала действительности. На деле Сегье был достаточно предусмотрителен, чтобы предупредить королеву о предстоящем обыске, и личной обиды на него не осталось.

Клод Бутийе (1584–1650), сюринтендант финансов с 1632 г. (совместно с Клодом де Бюльоном, с декабря 1640 г. единолично), госсекретарь иностранных дел с 1629 г.

Леон Бутийе, сьер де Шавиньи (1608–1652), сын Клода Бутийе, с 1632 г. помогал своему отцу по ведомству иностранных дел в качестве второго госсекретаря. Любимец Ришелье, доверявшего ему самые важные поручения; ходили даже слухи, что кардинал был его настоящим отцом. В частности, Шавиньи занимал по совместительству должность канцлера (а фактически главного шпиона) при дворе Гастона Орлеанского. Рано сблизился с Мазарини, способствовал тому, что итальянец вошел в ближайшее окружение первого министра. После смерти Ришелье Мазарини и искушенный в придворных интригах Шавиньи стали союзниками в борьбе за власть против опасного соперника.

Им был Франсуа Сюбле, сьер де Нуайе (1588–1645), занимавший с 1636 г. должность военного госсекретаря, человек очень трудолюбивый и набожный, покровитель иезуитов. По долгу службы он много работал наедине с королем, подготовляя новую военную кампанию (Людовик XIII уже в феврале 1643 г. приказал всем генералам отправиться к армии, и сам он собирался выехать туда через месяц)[144], его влияние росло, и многие современники видели именно в нем кандидата на первую роль в правительстве. В расчете на будущее он первым из министров вступил в тайные контакты с королевой, заверяя ее, что убедит короля, через его исповедника, иезуита о. Жака Сирмона, назначить ее единоличной регентшей.

Но это дело было трудным. В последние месяцы своей жизни Людовик XIII показал себя достойным единомышленником Ришелье. Он мог оказывать милости отдельным опальным оппозиционерам, чувствуя, что после смерти кардинала-диктатора все ждут каких-то послаблений, но отдавать управление страной в руки противников их общей политики, каковыми он считал и королеву, и своего брата Гастона, он не собирался.

Ришелье не допускал в Узкий совет принцев крови. Но с одним из них нельзя было бы не считаться при организации регентского правительства: принц Анри де Конде (1588–1646), Троюродный брат Людовика XIII. Бывший глава оппозиции, три года отсидевший в тюрьме в 1616–1619 гг., он затем смирился, верно и активно служил политике Ришелье, а в 1641 г. женил своего старшего сына Луи, герцога Энгиенского (1621–1686) на племяннице кардинала. В юном Луи уже тогда чувствовался будущий крупнейший военачальник, которому будет суждено войти в историю под именем «Великого Конде». Его мать, урожденная Шарлотта Монморанси (1594–1650), в юности последняя любовь стареющего Генриха IV, стала крестной матерью его внука Людовика XIV и находилась в доверительных отношениях с Анной Австрийской.

При полном отстранении от власти Гастона Орлеанского влияние «партии» Конде, первого принца крови, опиравшегося на многочисленную клиентелу, могло стать непреоборимым, а это было не в интересах министров. Создать противовес этому влиянию можно было только вернув на политическую сцену Гастона, примирив его со старшим братом, и в этом направлении стал деятельно работать Шавиньи, поспешно сменивший роль шпиона при своем номинальном патроне на роль защитника его интересов.

Стремясь укрепить свои позиции, союзники — Мазарини и Шавиньи — вели политику постепенного освобождения арестованных и возвращения эмигрантов, в частности подвергшихся опале военных. Особо нужно отметить возвращение семейства Вандомов, незаконных потомков Генриха IV. Старший сын этого короля от Габриэли д'Эстре герцог Сезар де Вандой (1594–1665) в 1626 г. из-за участия в государственном заговоре лишился своего губернаторства в Бретани и должен был эмигрировать. Вернулись и два его сына герцог Луи де Меркер (1612–1669) и герцог Франсуа де Бофор (1616–1669). Этот последний в особенности надеялся занять место фаворита при регентстве Анны Австрийской и держался очень самоуверенно. Вандомы вместе со старыми приверженцами Анны составят придворную «партию» так называемых Значительных (Importants), наиболее враждебную ко всем министрам тирана-кардинала и ко всему его политическому наследию.

В начале апреля здоровье Людовика XIII сильно ухудшилось, настало время составлять политическое завещание. 10 апреля придворные были поражены неожиданным известием об опале Нуайе. Судя по всему, министр сам спровоцировал свою отставку, сделав вид, что обижен вопросом монарха о судьбе неких денежных сумм, — на деле же Нуайе хотел отмежеваться от подготовляемого завещания короля, рассчитывая, что ставшая регентшей Анна вновь призовет его к власти как самого преданного защитника ее интересов. Эта версия подтверждается и одновременной опалой союзника Нуайе, королевского исповедника о. Сирмона[145]. Увы, наивный план не оправдался: опыт показал, что политику, без которого можно обойтись, нельзя покидать свой пост даже на короткое время.

Обязанности госсекретаря военных дел стал исполнять Мишель Летелье (1603–1685), бывший интендант армии в Пьемонте, ставленник Мазарини. Тридцать лет он будет управлять военным министерством и передаст его сыну, знаменитому Лувуа, став в 1677 г. канцлером Франции.

Падение Нуайе сопровождалось хорошо организованной его противниками кампанией очернения его друзей иезуитов — в народе говорили, будто «они виноваты в дороговизне зерна, вывозимого ими во Фландрию», будто нескольких иезуитов уже арестовали за это (записавший этот слух об арестах д'Ормессон, однако, удостоверился, что он был ложным)[146].

Мазарини и Шавиньи избрали иную тактику, чем их незадачливый коллега. Они понимали, что король не оставит власть своей супруге, не ограничив ее сильным регентским советом, и принялись за работу по созданию нужного документа.

Существует «мазаринистская» версия событий, изложенная в «Истории» В. Сири[147]. Чувствуя приближение кончины, Людовик XIII якобы долго говорил с Мазарини о составе регентского совета, куда он не хотел включать ни королеву, ни Гастона, ни Конде, а председателем его желал сделать самого кардинала.

Тот решительно отказался (Сири подробно излагает этот диалог в манере ораторского искусства ренессансной историографии): разве французы согласятся с правительством, возглавляемым иностранцем, без участия королевы, брата короля и принцев крови, в противоречии с древними порядками королевства?

Такая же версия повторена в более поздней работе Гвальдо Приорато «История министерства кардинала Мазарини»[148].

Надо полагать, что Людовик XIII не хуже Мазарини понимал эти доводы, и весь рассказ следует считать неправдоподобным. Его смысл в том, чтобы подчеркнуть скромность Мазарини и его лояльность по отношению к королеве даже в таких трудных обстоятельствах: он убедил дать ей хотя бы формальное регентство, которое в дальнейшем можно было бы сделать реальным.

При этом кардинал — подчеркивает тот же Сири — разошелся во мнениях со своим союзником Шавиньи: если последний хотел обязать королеву следовать решениям большинства членов Регентского совета, то Мазарини «с увлечением убежденности (con vibranti ragioni) заявлял, что все эти решения подлежат утверждению королевы»[149].